Прошло пять дней.

И вновь тот же сон. Стрелки приборов показывали расчётные параметры, а правой рукой я аккуратно держала ручку управления.

Перед глазами вдали береговая линия, а подо мной степи и серые поля. Я поднял голову, чтобы посмотреть в голубое небо. Нет никого, кроме моих товарищей, что летят рядом плотным строем.

— Сверху! — прозвучал громкий крик в наушниках шлемофона.

Безмятежность вмиг разорвал залп из пушки над головой. Я резко сманеврировал и ушёл вниз. Ещё манёвр, перекладка, переворот, но оторваться крайне сложно.

Как будто я один против всех.

Удар, и самолёт начал валиться вниз. Скорость растёт, управление не слушается. Земля всё ближе и ближе, тяну ручку управления на себя, но высоты не хватает… Вспышка!

Вдох и я открыл глаза. Ощутил, что во рту пересохло, а дыхание всё ещё прерывистое.

Я посмотрел по сторонам и понял, что нахожусь в серой палатке, а через маленький разрез мне на живот падает солнечный свет, пригревая бок.

Отовсюду слышны всхрапы, сопения, и где-то в глубине палатки громко «рычит» мой подчинённый Слава Булкин.

— Слишком реальный, — прошептал я, вспоминая, какой сон только что мне приснился.

Почти каждую ночь одно и то же. Степи, береговая линия, полёт у самой земли и тут меня резко накрывают.

Но сегодня уже совсем было близко к развязке.

Смахнув со лба пот, я поднёс часы «Кировки» на солнечный свет. До подъёма ещё полчаса и вполне есть время подремать немного.

Закрыв глаза, я вновь представил себе, как сажусь в кабину ЛаГГа. Ещё мой дядя мне говорил, что с закрытыми глазами очень хорошо можно продумать свой полёт.

Вот и я сейчас представил себе, как сижу в истребителе, который ещё пахнет заводской краской. Ручка управления в нейтральном положении. Я аккуратно взял её и начал проверять плавность хода. Всё в норме, и педали ходят, и техник готов к запуску. Вот он уже стоит рядом.

Я включил тумблер аккумулятора и уже готов произнести «От винта»…

— Ёж вашу мать! — заорал кто-то.

Все резко вскочили со своих нар, не понимая, что происходит. А в это время по палатке скакал один из наших новых однополчан в военном нижнем белье — белой рубахе и кальсонах. Да так скакал, что чуть было не снёс буржуйку.

— Мышь египетская! Вон там! — показывал он на свою кровать.

Такого животного я не знаю, но любопытно, как же оно выглядит. Я быстро встал и подошёл к топчану, на который показывал испугавшийся товарищ.

Не сразу, но мне удалось разглядеть виновника столь быстрого пробуждения человека и всей нашей палатки. Он как раз уползал от нас в щель на улицу.

— Ну это не мышь, а змея. Скорее всего уж, — успокоил я парня.

— Да что она тут делает⁈ Я их не перевариваю с детства, — выдохнул он.

— Как так-то, Змейкин⁈ Ты и ужиков не любишь? — спросил капитан Переяслов, застёгивая пуговицы рубахи.

— А за что их любить? — надрывался парень, заглядывая под кровать и выискивая змею. — Точно нету, Андрей?

— Нету, — повторил я и повернулся к входу.

В этот момент в палатку вошёл Коровин с голым торсом, в галифе и сапогах. На шее у него висело белое полотенце, а за ухо воткнута зубная щётка на манер папиросы.

— Чего орёшь, Змейкин? Опять друзей увидел? — спросил комэска.

В палатке начали хихикать, но комэска сразу всех осадил.

— Тише. Надо помогать товарищу преодолевать страхи, — громко произнёс Василий Иванович.

— В кровать заползла. Как специально ко мне липнут.

— Правильно. Они своих издалека чувствуют. Ну раз никто не спит, то всем доброе утро! Подъём! — громко сказал Коровин.

Начался наш очередной день в запасном полку.

Расписание было плотным, так что с первых же минут после подъёма началась суета. Рабочий посёлок рядом со станцией Сейма никак не мог вместить всех прибывающих в запасной полк. Поэтому в огромном сосновом бору был разбит лагерь.

Всё как и на фронте. Те же палатки, «нужник» в виде прорытой траншеи с деревянной жердью, а столовая на открытом воздухе. Насчёт горячей воды можно и не заикаться. За кипятком вечером ходили к титану, который был на станции, а сегодня уже будем организовывать подогрев на костре.

Повсюду дымили полевые кухни КП-3–37, на верёвках сушились выстиранные подворотнички. И только уже чуть дальше от нашего лагеря начинали возводиться деревянные бараки для таких же приезжих на формирование.

После завтрака мы переместились на аэродром. Благо лётное поле находилось недалеко от нашего места проживания. На стоянке уже были готовы к сегодняшним тренажам и вылетами несколько ЛаГГ-3.

Выстроившись рядом с самолётом, командир полка Резников проверил всех по списку, и мы стали ждать наших инструкторов.

Теоретическую часть мы уже прошли. Была ещё предусмотрена проверка техники пилотирования на двухместном УТИ-4, но нас посчитали уже за опытных фронтовиков, и данный этап был пропущен.

Резников, которому предстояло взлететь первым, осматривал строй суровым взглядом.

— Я думаю, что все понимают, какие изменения нам предстоят. Сейчас вас в строю не хватает, чтобы укомплектовать и одну эскадрилью по действующим штатам мирного времени, — начал говорить Алексей Семёнович, прохаживаясь по песчаной почве.

Стоящий перед строем Бубнов вновь был с какими-то документами в руках. Видимо, сейчас нам зачитают новый штат и заново всех перераспределят. Хотя, и распределять-то некого.

А в строю тем временем, продолжались разговоры. Даже успел секретарь парторганизации обратиться к Храмцову.

— Товарищ старший лейтенант, у нас работа комсомольской организации встала. Надо как-то возвращаться.

— Ага, Виталич. Ты аж два дня назад газету нам читал. С тех пор у механиков бумага на махорку закончилась, — улыбнулся за его спиной Змейкин, отошедший от резкого утреннего пробуждения.

— Вот сегодня новый замполит появится. Ему и всё расскажешь. Он вам будет теперь газеты читать, — проворчал Виталий.

— А кто таков будет, Виталич? — спросил Коровин, стоящий во главе строя.

— Прислали. Вчера вечером меня Резников вызывал и представлял ему. Сейчас увидите его. Только он теперь не замполит, а комиссар… Идёт вон, — кивнул Виталий в сторону приближающегося человека.

К Резникову подошёл наш новый военный комиссар полка. Двигался он тяжело, но уверенно. На вид старше Бати, чем-то у них схожая фигура. У обоих крупный волевой подбородок и жёсткий, пронзительный взгляд исподлобья.

Комиссар был в обычной гимнастёрке и галифе защитного цвета. На рукавах вышиты те самые звёзды, а на петлицах красовались две «шпалы». Он подошёл к Резникову и Бубнову и поздоровался с каждым за руку.

— Товарищи, в наш полк назначен на должность военного комиссара полка батальонный комиссар Волгин Роман Тимурович.

Приветственных речей Роман Тимурович говорить не стал, а только обмолвился, что собрание проведёт позже.

В это время как раз начинались очередные полёты. Как только первые самолёты запустились, над полем поднялась настоящая песчаная буря.

— Тьфу! И как летать⁈ — возмущался Переяслов.

Так как аэродром располагался на песчаной почве, то и винты самолётов поднимали весь песок, что был на лётном поле. Песчинки скрипели на зубах и попадали в глаза, не давая возможности смотреть по сторонам.

Когда несколько ЛаГГов поднялись в воздух, стало попроще. В этот момент появились и наши инструкторы во главе с командиром запасного полка. После слов приветствия и напутствия как можно быстрее освоить новую матчасть, перешли к ещё одной процедуре — распределению личного состава согласно новому штату.

— Согласно директиве вышестоящего командования, полк переводится на новую структуру. Теперь у нас три эскадрильи, — объявил Резников.

Похоже, что нас начинают подгонять под новый штат, который будет узаконен только в августе этого года. А пока командование своим решением именно нашему полку «сбросило» структуру до трёхэскадрильской.

В следующие несколько минут Бубнов зачитывал список личного состава по эскадрильям. Лично для меня ничего не поменялось.

— Третья эскадрилья — командир капитан Коровин, — объявил Бубнов.

Василий Иванович вышел из строя и занял место командира эскадрильи.

— Командир звена — младший лейтенант Михайлов, — продолжал начальник штаба.

В подчинении у меня так и остались сержанты Вихров и Булкин.

После такого распределения оказалось, что все три эскадрильи имеют по… одному звену. У нас даже Храмцова повысили, и он теперь заместитель командира — штурман полка.

Когда вся официальная часть закончилась, мы разошлись к своим инструкторам. Я, Коровин и мои подчинённые отправились к нашему уважаемому Борису Владимировичу Гудкову. Это был весьма опытный лётчик-испытатель с Горьковского авиационного завода. В теоретическом плане он нас отлично подготовил к сегодняшним полётам.

Его привлекли к работе с нами из-за нехватки лётчиков в запасном полку.

— Здорово, мужики! Руки заняты, сейчас я с вами поздороваюсь, — поприветствовал он нас, когда мы подошли к самолёту.

Борис Владимирович в это время наливал себе чашку чая из небольшого термоса. Как я понял, это его нормальный утренний ритуал перед лётной сменой.

Право первому слетать сегодня предоставили мне. Коровин же летал вчера и остался… в смятении от выполнения полёта.

— Андрей, вперёд, — показал наш инструктор на самолёт.

Я медленно застегнул тёмный комбинезон. Перчатки положил в шлемофон и отдал его механику. Теперь вновь предстояло сделать предполётный осмотр.

ЛаГГ-3 это уже не тот «ишачок», на котором мне выпало летать в самый первый день на фронте. Теперь же мне предстоит подняться в воздух на более современном для 1941 года самолёте.

Я медленно шёл вдоль фюзеляжа, осматривая борт на различного рода повреждения. Аккуратно дотрагивался до поверхности фюзеляжа из дельта-древесины, словно поглаживая верного коня.

Подойдя к носовой части, я остановился. Капот двигателя жидкостного охлаждения был плотно закрыт. Чёрный винт застыл в одном положении в готовности раскрутиться на запуске.

Пока я осматривал самолёт, ощущал на себе пристальный взгляд. Повернувшись, я увидел, что Гудков стоит в нескольких метрах от меня, скрестив руки на груди.

— Я не вмешиваюсь. У тебя хорошо получается, — улыбнулся Борис Владимирович.

— Что-то вроде, «ходить вокруг да около»? — ответил я.

— Вроде того. Залезай и начнём.

Я надел шлемофон, закрепил ларинг на шее и полез в кабину. Заняв место, я натянул лямки парашюта и пристегнулся. Запах различных масел, смол и бензина по-прежнему ощущается. Борис Владимирович всё это время стоял рядом и заглядывал в кабину, пока я готовился.

— Ты главное, всё делай, как на тренажах. Если что, связь с руководителем полётами и на посадку. Взлетаешь, полёт по кругу, выполняешь проход, покрутись в зоне над лесом и на посадку.

— Понял.

Гудков похлопал меня по плечу и спустился на землю.

Аккумулятор включил, бензокраны открыл, а рычаг управления двигателем плавно отклонил чуть вперёд. Фактически на режим малого газа поставил.

После всей предварительной процедуры я посмотрел на механика. Парень с тонкими усиками и кудрявой шевелюрой показал мне поднятый вверх большой палец. Пора!

— От винта! — крикнул я через открытый фонарь кабины.

— Есть от винта! — отозвался техник.

Тут же я перевёл тумблер магнето в положение «1+2». Вентиль сжатого воздуха открыл, и в кабине началось громкое шипение. Начали стравливаться баллоны.

Один поворот винта, второй, а потом и третий. Не так уж ему и просто провернуться. Двигатель громко зарычал. По самолёту прошла вибрация, которую я ощутил на ручке управления и педалях.

Хлопок, и из патрубков по обе стороны капота вырвались языки синего пламени с сизо-чёрным дымом. Двигатель запущен!

— 33-й, я Сокол. Выруливай, — услышал я в наушниках руководителя полётами.

Слышно через радиостанцию РСИ-4 было лучше, но всё же треск сохранялся.

Я показал технику жестом убрать колодки и закрыл фонарь кабины.

— 33-й, выруливаю, — доложил я.

В это время вновь на аэродроме поднялась пыль. Сразу десяток самолётов запустились, поднимая пыль воздушным потоком от винта.

Через две минуты я уже занял полосу для взлёта.

— Взлётай, 33-й, — дал команду руководитель полётами.

— 33-й, понял.

Я начал выводить обороты. Правую педаль отклонил, чтобы не дать самолёту развернуться влево. Самолёт начало трясти, и тормозами его уже скоро не удержишь.

— Обороты… 1800, — произнёс я, бросив взгляд на указатель.

Отпустил гашетку и самолёт рванул по лётному полю. Скорость росла, и сквозь гул двигателя было слышно свист набегающего потока. Ручку управления я отклонил слегка от себя, чтобы поднять хвост.

Бросил взгляд на приборную доску. Скорость 200! Ручку на себя и самолёт оторвался от земли. Тряска мгновенно прекратилась. ЛаГГ потянуло влево, но я его выровнял.

— Шасси… убрал, — проговорил я.

Вот теперь всё хорошо! Не такой этот истребитель вёрткий, как И-16, но есть в нём что-то… притягательное.

Полёт по кругу вышел на загляденье. Новый истребитель все развороты проходит чётко и его не бросает из стороны в сторону. Устойчивости у него побольше, чем у «ишачка».

Выполнив проход, я начал карабкаться вверх, набирая высоту. Здесь уже ЛаГГ-3 тяжеловат.

— Сокол, 33-й, занял 2000, — доложил я.

— 33-й, зона свободна.

Будем считать, что мне разрешили работать. Я ещё раз осмотрелся, чтобы никого не было поблизости. Вдалеке только несколько самолётов сейчас летали по кругу или уходили на полигон.

— Начнём, — проговорил я, начиная выполнять вираж.

Но не так-то просто отклонить ручку управления. Требуется приложить больше усилий, чем на И-16.

ЛаГГ-3 начал разворот влево, но это не то, что мне бы хотелось видеть. И-16 в развороте побыстрее будет.

Теперь правый вираж. Я плавно отклонил педаль и ручку управления вправо и на себя, закладывая ещё один вираж. Слегка меня придавило к правой стороне, но всё равно неохотно входит ЛаГГ в разворот.

Тут же смотрю за скоростью. Стрелка на указателе неумолимо поползла вниз 400… 380… 350. Я быстро бросил взгляд на указатель поворота и скольжения. «Шарик», который всегда должен быть в центре, слегка ушёл в сторону.

Я с силой дожал правую педаль, возвращая шарик в центр и координируя разворот.

А ещё и температура воды быстро увеличилась! Двигатель М-105П грелся, так что пришлось ещё и заслонки открыть.

— И пикируем, — сказал я и резко отклонил ручку от себя.

Я стремительно приближался к земле. Высота уменьшалась, скорость росла. Вот здесь его стихия!

Набрав скорость 500, я с силой потянул ручку на себя, выводя истребитель из пикирования.

Перегрузка прижала к креслу, так что пришлось напрягать пресс и ноги. Скорость уменьшалась быстро. Уже 300… 280… 250… 230.

Ещё добираю ручку управления на себя и вывожу в горизонтальный полёт. Добавляю обороты, разгоняя самолёт до расчётной скорости.

Смахнув пот со лба, я начал снижаться, чтобы зайти на посадку.

— Сокол, 33-й, задание закончил, точку наблюдаю.

— 33-й, посадку разрешил.

На посадке ЛаГГ более скоростной. Но не быстрее тех самолётов, на которых я летал раньше. Подошёл к земле, шасси уже выпущены, выровнялся и коснулся колёсами лётного поля.

Зарулив на стоянку, я выключил двигатель и начал вылезать из кабины. В это время свои вылеты закончили и остальные лётчики.

Борис Владимирович всё у меня разузнал, как и что было в воздухе. Следующий вылет у меня теперь завтра. Ещё один пилотаж в зоне, а потом на полигон. Там уже интереснее.

К вечеру все сделали по одному вылету. Многие получили удовольствие, но, были и те кто-то сильно жаловался на самолёт.

На одной такой беседе присутствовал и я.

Коровин с Переясловым обсуждали самолёт, в самых ярких красках рассказывая, какой он «хороший».

— Неудобный, тяжёлый. Я «бочку» еле-еле скрутил сегодня. С него надо тонну ещё снять, Владимирович, — жаловался Переяслов, показывая на ЛаГГ.

В это время я ходил рядом самолётом и смотрел на его особенности ещё более пристально.

— Утюг, Борис Владимирович. Неманевренный совсем. Как мы будем худых гонять на нём⁈ — возмущался Коровин.

— Ничего. Разгонишься, Василий Иванович. Ты ж его даже не попробовал в бою⁈ — отвечал ему Гудков.

Пока я смотрел на крыло самолёта, со спины подошёл человек. Совсем не военный, но интеллигентного вида. Округлое лицо, зачёсанные назад волосы и круглые очки в роговой оправе.

Но вид какой-то уставший. Как будто смену на заводе отработал, а потом ещё на сутки остался.

— Борис Владимирович! Родной! Ну надо конструкторам что-то сказать. Надо доработать. Полегче его сделать, двигатель другой, может ещё что придумают, — продолжал говорить Коровин, который переживал за успех нашего формирования.

Я же подошёл ближе к носовой части и потрогал винт. Да, кое-что можно было бы поправить быстро, а на кое-какие доработки уйдёт время.

Переяслов и Коровин продолжали хаять самолёт. То им скорость маленькая, то пилотирование странное, то что-то длинное, то что-то короткое. По два-три полёта сделали, а уже возмущаются.

«Интеллигент» послушал их и подошёл ко мне.

В руках я заметил, что у него был блокнот, в котором он делал пометки.

— Простите, а что вы ничего не говорите о самолёте? У вас особое мнение? — спросил он.

— Можно и так сказать. Я бы кое-что поменял.

— Хм, а что именно?

Странный вопрос от незнакомого человека.

— А вы сами кто, простите?

— Я на заводе работаю. Вот как раз проверяю партию, которую в полк недавно передали. Не стесняйтесь. У вас ведь тоже есть идеи? — спросил мужчина.

Какой-то он странный. На чекиста не похож, да и на особиста тоже. Ещё и блокнот у него весь в схемах и цифрах.

— О! Семён Алексеевич! А мы обсуждаем… ваш самолёт, — подбежал к нам Борис Владимирович.

Переяслов и Коровин немного притихли. Я не сразу вспомнил, кто бы мог быть передо мной сейчас.

— Я уже понял, Борис. Молодой человек, так что там у вас за идеи? — спросил он у меня.

Пару секунд я молчал, но интеллигент видимо понял, что пора представиться, и протянул мне руку.

— Семён Лавочкин, главный конструктор Горьковского авиационного завода и один из создателей этого самолёта.