Революция 1848 г., в которой пролетариат впервые выступил как самостоятельная историческая сила, оказалась рубежом в развитии историографии английской революции XVII в. Буржуазная историография переходит на реакционные позиции, следствием чего было стремление полностью забыть и зачеркнуть историческое значение событий 40-х годов XVII в. и в противовес им превознести так называемую «славную революцию» 1688–1689 гг. Этот поворот нашел яркое отражение в работах ранее прогрессивных представителей буржуазной историографии — Гизо и Маколея, написанных после революции 1848 г.

Вынужденный покинуть Париж после февральской революции 1848 г., а затем вновь в период реакции возвратиться туда, Гизо разразился контрреволюционным памфлетом «Почему удалась революция в Англии?», вызвавшим известное саркастическое замечание Маркса: «Таланты буржуазии уходят»[34]. Лишаются «исторического разумения» даже те буржуазные историки, которых в 20–30-х годах XIX в. можно было отнести к числу представителей передовой буржуазной науки. Что же теперь произошло с Гизо? Под непосредственным впечатлением революционных событий 1848 г. он оказался в лагере контрреволюции и реакции и отказался от всех своих наиболее важных и прогрессивных мыслей, высказанных ранее по поводу английской революции, ее исторического значения и характера.

Республика 1649 г. объявлялась теперь Гизо в свете событий 1848–1849 гг. образцом режима насильственного, полного «беззаконий» и «анархии». Перенося современность в прошлое и модернизируя это последнее, Гизо весьма «красочно» изображает, как в 1647–1649 гг. за реформаторами политического строя Англии последовали политические уравнители — левеллеры, а за этими последними появились ненавистные Гизо «коммюнисты» — «истинные левеллеры», разрушители всякого общественного порядка. Мы находим у Гизо настоящие «перлы» низкопробной риторики, иллюстрирующие кризис Гизо как историка, который пытается в своем памфлете доказать наличие «общего распада» Англии в 40-х годах XVII в., подобного современной «анархии» во Франции. Гизо обрушивается на «банды бродяг и разбойников», примешивавших политические страсти к своим собственным «преступлениям». Кромвель, претерпевший «метаморфозу» и из революционера превратившийся в диктатора, становится в изображении Гизо очень похожим на Наполеона III «королем Кромвелем». Впрочем, Гизо видит в диктатуре Кромвеля, как и в диктатуре Наполеона III, единственный способ восстановить «твердую власть». В ликующих тонах описывает Гизо реставрацию Карла II. Заканчивает он свое произведение настоящим гимном в честь «славной революции», «охранительной» по своей сущности, точной и ограниченной по своим целям и осуществленной не путем народного восстания, но партиями «легальной политики». Именно эта «революция» оказалась последней в Англии, обеспечившей торжество «демократии» путем примирения аристократического и демократического строя и «увековечившей» классовый строй буржуазного общества. Итак, от признания борьбы классов, которой полна история, Гизо приходит к «увековечению» буржуазного общества.

Подобную Гизо эволюцию претерпел и другой крупный представитель буржуазной историографии — Маколей, «великий собрат» Гизо, к которому этот последний под впечатлением грозных для буржуазии событий революции 1848 г. обратился с поздравлением по поводу отсутствия в Англии негодных «исчадий» французской общественной жизни — «социализма» и «республиканства».

Поеле революции 1848 г. Маколей превращается в велеречивого апологета современного буржуазного общества, в защитника «последней» «славной революции» и мирного переворота, произведенного в 1689 г. с такой «трезвостью», обдуманностью, таким вниманием к «исконному этикету», что было бы, по мнению Маколея, большей неточностью назвать этот переворот «страшным именем революции».

«Охранительной конституции» 1689 г. англичане обязаны, по Маколею, тем, что в XIX в. в Англии не произошло революции разрушительной, что Англия стояла, подобно утесу, в бурных волнах европейского моря в 1848 г., что на «счастливом острове» продолжали царствовать «свобода» и «демократия», остались неприкосновенными и нерушимыми буржуазная собственность и… семейные узы! Маколей превращается в злейшего врага пролетариата и социалистических учений, «враждебных», как он заявляет, «всем наукам и искусствам, всем промышленным предприятиям» (!) и даже самим «семейным узам». Итак, в прошлом — талантливый буржуазный историк, Маколей, подобно Гизо, под впечатлением революционных событий превращается в апологета промышленных «предприятий», буржуазной собственности и буржуазной семьи. Маколей становится, по меткому выражению Маркса, систематическим фальсификатором истории «в интересах вигов и буржуазии»[35].

Перед нами другой яркий пример кризиса исторического мировоззрения буржуазного историка.

Вся история Англии от XII–XVII вв. до современных Маколею событий превращается в нечто застывшее, неизменное. И отсюда чуждая историзму модернизация прошлого, его извращение и фальсификация.

Нечто подобное тому, что произошло с Гизо и Маколеем — двумя крупными представителями буржуазной историографии, случилось с талантливым публицистом Т. Карлейлем (1795–1881). Незадолго до событий 1848 г. Карлейль издал «Письма и речи Оливера Кромвеля» (1845 г.). Маркс отметил большое значение этой публикации Карлейля, который своим изданием речей и переписки Кромвеля «снял с виселицы труп протектора». Маркс, признавая ценность не только этой, но и других работ Карлейля, написанных до революции 1848 г. («Лекции о героях и героическом в истории», «Французская революция», «Памфлет о чартизме». «Прошлое и настоящее»[36]), указывал, однако, что критика настоящего, иногда весьма острая, сочеталась у Карлейля с неисторичным апофеозом средневековья, с «романтическими мечтами» о минувшем. При этом Маркс отмечает, что подобный апофеоз средневековья встречается часто и у английских революционеров, например у Коббета и у части чартистов[37].

Но вот произошла революция 1848 г. Под ее непосредственным впечатлением были написаны «Современные памфлеты» Карлейля, в которых обнаружился в полной мере упадок его «литературного таланта, столкнувшегося с обострением исторической борьбы…»[38]

1848 год воспринимается буржуазным публицистом как один из самых «странных» и «унизительных» в истории Европы. Со времени вторжения «северных варваров» не было ничего более ужасного, чем восстание рабочего класса. Карлейль ненавидит промышленный пролетариат и демократию. Свое отношение к современной борьбе классов, свой панический страх перед восстанием пролетариата, перед чартистами, сторонниками физической силы и перед «красными республиканцами» Карлейль проецирует в прошлое; английские события 40–50-х годов XVII в., партии, проповедовавшие политическое и социальное уравнительство, переплетаются в изображении Карлейля с современной ему политической действительностью.

Из ненависти к пролетариату Карлейль приходит к отрицанию тех принципов демократии, которыми когда-то кичилась буржуазия. Подобно Берку, он ищет «вечных законов», которые могли бы обеспечить и оправдать классовое господство новых эксплуататоров — «капитанов промышленности», оправдать иерархическое строение буржуазного общества: ведь сама вселенная есть «монархия и иерархия», следовательно демократия невозможна! «Спасителя» буржуазного общества от угрожавшей ему катастрофы и «анархии» Карлейль обретает… в генерале Кавеньяке, «очистившем улицы Парижа» с помощью пушек.