В своей многотомной «Истории Англии преимущественно в шестнадцатом и семнадцатом столетиях»[39] немецкий буржуазный историк Ранке стремится понять английскую революцию 40–50-х годов XVII в. в ее «политически-религиозной целостности», «своеобразии» и «всеобще исторических связях и отношениях».

Ранке интересуется преимущественно политической и религиозной историей английской революции и особенно подробно изучает дипломатическую историю, внешнюю политику периода республики и протектората. Такое направление работы Ранке отнюдь не случайно: прусского историографа, писавшего об английской революции XVII в. в 60-е годы XIX в., когда решался вопрос о том, каким путем пойдет воссоединение Германии (а сам Ранке был, как известно, сторонник «прусского пути», пути объединения «железом и кровью»), интересует в первую очередь проблема объединения Англии, Ирландии и Шотландии в одно политическое целое, проблема военной и политической «мощи» и «перерастания» английской политики в великобританскую.

Таким образом, заявляя на словах о «независимости» истории от политики, Ранке по существу подходил к изучению английской революции под углом зрения современных ему задач и проблем германской, точнее прусской, политики.

Ранке интересуется специфическими чертами и особенностями английской революции XVII в., которую он стремится понять прежде всего в ее «политически-религиозной целостности» и «своеобразии».

Представителем исторического «объективизма» в духе Ранке на английской почве является С. Р. Гардинер, автор многотомных трудов по истории Англии первых Стюартов, «пуританской» революции, республики и протектората[40]. Желая доказать свое «беспристрастие» и «объективизм», Гардинер в одной из работ по истории английской революции ставит следующий вопрос: имеет ли историческая наука практическое значение для современной политики? Является ли история «политикой прошлого» и может ли «историк» судить с достаточным основанием о политике современной? Ответ на этот вопрос дается в духе Ранке, которого Гардинер объявляет «отцом современного исторического исследования».

Английская революция 40–50-х годов XVII в. интересует Гардинера, как и Ранке, в ее политическом и религиозном «своеобразии». Это прежде всего «пуританская», а отнюдь не буржуазная революция. При этом пуританизм рассматривается Гардинером (подобно Ранке!) не только в качестве одного из проявлений религиозного «индивидуализма», но и в качестве источника национальной силы и мощи Англии.

Занимаясь главным образом политической историей царствования двух первых Стюартов, Гардинер ставит вопрос о виновниках гражданской войны и решает его в духе Кларендона: виновниками был Долгий парламент и его вожди, а не Карл и отжившие классы, пытавшиеся с оружием в руках, силою отстоять старый общественный и политический строй. Сама гражданская война носила в Англии, по мнению Гардинера, своеобразный характер: она была связана с обострением религиозных и политических противоречий и отнюдь не выродилась в «войну классов», подобную «смутам» французской революции. «Религиозная трещина», разделявшая Англию, не совпадала, по мнению Гардинера, с «трещиной социальной».

Гардинер, изучая «пуританскую» революцию 40-х годов XVII в., твердо усвоил себе один «урок» и дает совет современным английским «политикам»: «элементы национальной жизни» никогда впредь не должны вступать «в жестокую насильственную коллизию друг с другом»… Гардинер является принципиальным противником любой революции в будущем: «славная революция» 1689 г. именно тем и хороша, по Гардинеру, что она «положила конец» революции.

Являясь одним из представителей «исторического объективизма», Гардинер чрезвычайно отрицательно относился к привнесению классовой точки зрения в объяснение английской истории XVII в.

Крайне враждебно относится Гардинер и к демократическим течениям революции. Особенно обрушивается он на «политических фанатиков» — левеллеров., выдвинувших программу «сокрушительных реформ», которые угрожали обычаям и интересам людей, принадлежавших к «влиятельным классам». Однако, отрицая возможность «привнесения» классовой точки зрения в истолкование событий английской революции, Гардинер сам становится на классовую точку зрения, как только речь заходит об интересах господствующих классов. Лильберн, опиравшийся на «политических фанатиков» и «мятежные элементы армии», представляется ему «наиболее крайним из революционеров», тем более опасным, что он пользовался огромным влиянием на толпу. «Народный договор» — это, по Гардинеру, «праздная мечта немногих фанатиков».

Особые похвалы расточает Гардинер по адресу переворота 1689 г., положившего «конец революции», сохранившего «традиционный авторитет короны» и палаты лордов, обеспечившего прочность монархии, ее устойчивость в условиях дальнейшего политического развития страны. «Славная революция» и «Декларация о правах» вызывают особые похвалы Гардинера за «умеренность политической мысли» и «дух компромисса», который побуждает палату общин законодательствовать с сознанием своей «ответственности» и призывает палату лордов к «благоразумию».

Таковы уроки «политической мудрости», усвоенные Гардинером в результате изучения «пуританской» революции и переворота 1689 г.

Монументальный по своим размерам труд Гардинера об английской революции был продолжен его учеником Ферсом[41]. Расширение круга источников (в особенности находка и публикация Ферсом такого важного источника, как архив Кларка) является большой заслугой Гардинера и его школы. Главное достоинство работ Гардинера Ч. Фере видит в том, что в силу будто бы присущей ему «объективности» Гардинер сумел соединить две различные «концепции» буржуазной революции: либерально-вигскую и консервативно-торийскую. Подводя итоги тому, что было сделано в буржуазной историографии, начиная с первых попыток связного исторического изложения событий «великого мятежа» и гражданской войны, Фере приходит к выводу, что успехи источниковедения революции 40-х годов XVII в. имели не только положительные, но и отрицательные последствия.

«Непрерывное появление новых и новых материалов» приводит, по Ферсу, к крушению ряда построений, основанных на источниках, на обработку которых историками было затрачено немало труда. Исключение из этого наблюдения Фере делает лишь для построений Гардинера.

Глубже вопрос о причинах кризиса «двухпартийной» историографии буржуазной революции XVII в. Ферсом не ставится. Он ограничивается лишь констатированием факта крушения построений ряда либеральных и консервативных историков, над которыми «не мешало бы призадуматься» буржуазным ученым.

Остановимся на работах двух русских дореволюционных исследователей английской буржуазной революции XVII в. — М. М. Ковалевском и А. Н. Савине. Оба эти исследователя в своих воззрениях на основные проблемы английской революции XVII в. стояли много выше, чем современные им корифеи буржуазной историографии Запада, к трудам которых Ковалевский и Савин относились весьма критически.

М. М. Ковалевский (1851–1916 гг.) в своей работе «От прямого народоправства к представительному и от патриархальной монархии к парламентаризму» (М. 1906), явно навеянной событиями русской революции 1905 г., уделяет много внимания анализу общественных движений в Англии в период республики и, в частности, движению диггеров, анализу их «коммунистической доктрины». Ковалевский весьма решительно полемизирует с Гардинером и его концепцией «пуританской революции»: «Новейший историк английской революции Гардинер отказывает ей вполне в социальном характере и проводит тот взгляд, что в это время в Англии были поставлены на очередь одни религиозные и политические вопросы»[42]. В истории Англии Ковалевского интересуют в первую очередь «феодальный порядок землевладения» и «зародышевые формы приходящего ему на смену капиталистического хозяйства». Английская революция 1648 г. рассматривается Ковалевским в качестве поворотного пункта не только в политической, но и в социальной жизни страны. Его интересуют «решительный разрыв со средневековым хозяйственным строем», огораживания общинных полей, осушка и дренирование болот, вопросы сельскохозяйственной техники.

Много внимания Ковалевский уделяет поставленному Марксом вопросу об отмене рыцарского держания и об односторонней отмене связанных с ним повинностей, ускорившей обезземеление крестьянства в Англии. Еще до выхода в свет книги Беренса[43] М. Ковалевский внимательно изучал политические памфлеты Уинстенли, подчеркивая большую оригинальность его идей.

Однако М. Ковалевский все же не понял основного вопроса революции — аграрного вопроса. Трактуя копигольд как аренду, он не сумел объяснить ни рождения крестьянской формы парцеллярной собственности, развивавшейся под покровом феодального права, ни всей глубины того насилия (узурпации), которое было совершено над английским крестьянством односторонней отменой феодального держания.

Другой русский историк — А. Н. Савин (1873–1923) в «Обзоре литературы», предпосланном «Лекциям по истории английской революции»[44] также произносит суровый приговор над трудами английских историков, весьма односторонне освещавших английскую революцию и оставлявших без внимания ряд важнейших проблем и вопросов, без постановки и разрешения которых нельзя было научно объяснить и понять английскую революцию. Савин говорит о том, как систематически обходился этими историками вопрос о крестьянстве и городских низах — о «простом трудовом человеке» и «демократических элементах общества».

«Батрак, подмастерье, бродяга, даже йомен и мастер, — пишет Савин, — все еще редко показываются на страницах общих и даже специальных работ. Все еще недостаточное внимание привлекает к себе общинное поле, огороженная ферма, нарушающая целость общинного уклада, придорожный кабак, где собирается в сумерках подозрительный люд, скромный дом городского мастера с еще более скромными пристройками для учеников, лавка скупщика, раздающего работу этим мастерам, просторный сарай молодой мануфактуры, лондонский док, стягивающий к себе все лишнее, что вырабатывается в смятенной стране». Несомненно, автор «Капитала» оказал влияние на построение Савина, однако использовать до конца все богатство идей этого гениального труда Савин не сумел, оставаясь в методологическом отношении все еще далеким от марксизма. В своем собственном труде преимущественное внимание уделяет судьбам английского государства и церкви, политической и религиозной истории, а не «низам» и не роли крестьянства в буржуазной революции XVII в. Савин предпринял попытку изучить историю английского крестьянства в XVII в., начав исследование почти не изученных английскими историками манориальных описей и ренталей XVII в. Смерть А. Н. Савина в 1923 г. прервала эту работу в самом начале. И все же в своих предварительных этюдах по истории нескольких маноров ему удалось отметить факты расслоения крестьянства, возникновение на развалинах общинных порядков среднего и крупного крестьянства, борьбу между малоземельными крестьянами и богатыми, кулацкими элементами.

Касаясь важного вопроса об идеологических сдвигах, связанных с английской революцией XVII в., Савин пишет: «Английский рационализм, эмпиризм, деизм конца XVII в. и первой половины XVIII в. тесно связаны с религиозным и политическим переворотом середины XVII в. Здесь же лежит источник европейского Просвещения XVIII в., ибо французские просветители дали мало нового, оригинального и больше популяризировали то, что нашли у англичан».

В целом приходится отметить, что Ковалевский и Савин были гораздо ближе к научной постановке ряда важных проблем английской буржуазной революции, чем корифеи буржуазной историографии Запада — Гардинер, Фере и др.

Хотя симпатии Савина были явно на стороне Кромвеля и Айртона — «блюстителей» общественного порядка, он все же понял, что «живая жизнь била ключом» в Совете армии в Петни, а не в стенах Долгого парламента. Ожесточенные споры в Петни между левеллерами и индепендентами представлялись ему едва ли не самым интересным из всего того, что мы знаем о событиях 40-х годов XVII в.