Ольга была сладким бунтарским побегом, но Алекс, как истинный гурман, жаждал нового запретного вкуса. Аня и Ольга были разминкой, легкими целями. Теперь, когда его эго было накормлено, а тело — в тепле, вернулась его главная движущая сила. Скука. Ему нужен был вызов.

Его взгляд упал на Марину, молодую жену старосты. Лет двадцати, с томными скучающими глазами и губами, которые, казалось, были созданы не для приказов служанкам, а для шепота на ушко в темноте. Она была идеальной добычей — красивой, доступной только в теории и смертельно опасной. Это был не просто очередной экспонат. Это был джекпот. Взять ее — значило мысленно трахнуть самого старосту, а заодно и всю эту деревню.

Их первый разговор состоялся у колодца. Алекс намеренно проходил мимо, когда она туда приходила.

— Доброго дня, — сказал он, слегка наклоняя голову, с видом, полным почтительности, но взгляд его скользнул по ее фигуре с такой быстрой обжигающей оценкой, что она почувствовала это кожей.

— День, — сухо кивнула она, отворачиваясь, но щеки ее покрылись легким румянцем.

«Клюнула», — отметил он.

— Жара сегодня, — продолжил он, не уходя. Он встал так, чтобы она не могла уйти, не толкнув его. — Даже стога, кажется, томятся от скуки. Ищут тени.

Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнул интерес, приправленный страхом.

— Ты очень свободен в своих наблюдениях, конюх.

— А вы слишком наблюдательны, чтобы не замечать того, что происходит у вас под носом, — парировал он. — Например, как некоторые вещи только кажутся принадлежащими кому-то, а на самом деле просто ждут, чтобы их… оценили по достоинству.

Он повернулся и ушел, оставив ее с томительным беспокойством внутри.

На следующий день он «случайно» оказался рядом с амбаром, когда она выходила. В его руке была примятая полевая ромашка. Он молча протянул ей цветок. Не с улыбкой поклонника, а с серьезным, почти деловым видом.

— Вы обронили, — сказал он. — Такая хрупкая вещь не должна валяться под ногами.

Марина колебалась, оглядываясь по сторонам, потом быстрым движением взяла цветок и сунула его в складки платья.

— Глупости, — прошептала она, но не ушла.

— Самые интересные вещи в жизни всегда глупы, — ответил он. — И самые волнующие. Сегодня. После заката. Стог за амбаром. Если решитесь на еще одну глупость.

Он не стал ждать ответа. Риск был его наркотиком, а ее страх — лучшим афродизиаком.

Когда солнце скрылось, окрасив небо в багровые тона, он уже ждал в укромном стоге, проделав в нем лабиринт из сена. Сердце билось ровно и громко. Он не боялся. Он наслаждался предвкушением.

Ветер донес до него осторожный шорох. Он выглянул. Марина, закутанная в темный платок, кралась вдоль стены амбара, ее глаза блестели в сумерках как у затравленной лани. Она пришла.

Едва она юркнула в его убежище, он прижал ее к стене из сена, ладонь легла на ее рот, заглушая первый испуганный вздох.

— Тссс, — его губы коснулись ее уха, и он почувствовал, как вся она задрожала. — Ни слова. Только шепот. Только дыхание.

Он не целовал ее. Сначала. Его пальцы развязали шнуровку ее платья с хищной ловкостью. Его рука скользнула внутрь, найдя напряженный, горячий сосок. Она застонала ему в ладонь, ее тело выгнулось, пытаясь одновременно и приблизиться, и отстраниться.

— Боюсь, — выдохнула она, когда он убрал руку ото рта.

— Я знаю, — его голос был низким и властным. — И поэтому тебе это нужно. Потому что он никогда не заставит тебя так бояться. И никогда не заставит так чувствовать.

Он наконец поцеловал ее — жестко, требовательно, заставляя забыть обо всем. Это был поцелуй-наказание за ее скучную жизнь. Ее ответ был яростным, отчаянным. Она рвала на нем одежду, ее ногти впивались в его плечи. Каждый шорох снаружи, каждый отдаленный лай собаки заставлял их замирать на секунду, а затем с новой силой бросаться друг в друга.

Он положил ее на сено, и оно шептало под ними, храня их секрет. Ее ноги сами обвились вокруг его талии. Он вошел в нее резко, одним движением, и она вскрикнула, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить звук. Это была не просто близость. Это был акт мятежа, обоюдное преступление, смазкой для которого служил страх.

Он двигался в ней с медленной, неумолимой силой, каждым толчком заставляя ее забывать о муже, о деревне, о последствиях. Ее стоны были тихими, сдавленными, но от этого еще более пронзительными.

— Вот так, — шептал он ей в губы, чувствуя, как ее тело начинает содрогаться в надвигающемся оргазме. — Думай о том, что он сейчас делает. В своем теплом доме. И о том, что делаешь ты. Здесь. В грязи. Со мной.

Ее пик был беззвучным криком, судорогой, которая сковала все ее тело. Он, наблюдая за ее потерянным, испуганно-блаженным лицом, позволил себе сорваться следом, с тихим рыком, из последних сил удерживаясь от громкого крика.

Они лежали, тяжело дыша, прислушиваясь к ночи. Пыль сена щекотала ноздри. Алекс поднялся на локоть, глядя на нее в темноте. Его рука медленно, почти нежно, провела по ее мокрому от пота виску. Она вздрогнула от этого прикосновения, как от удара. Она быстро оделась и исчезла в темноте так же бесшумно, как и появилась. Алекс остался лежать в стоге, принюхиваясь к смешанному запаху сена, секса и страха.

«Экспонат „Жена старосты“, — подумал он. — Риск — максимальный. Вкус — бесподобный».

Охота продолжалась.