Страсть к жене старосты была адреналином, острым и пряным. Но Алекс, как запойный игрок, постоянно повышал ставки. Ольга и Марина были вызовом. Ему стало скучно. Ему нужен был не просто вызов, ему нужна была невозможность.

И он нашел его в лице Киры, юной травницы, дочери лесника. Ей едва ли исполнилось восемнадцать. Она была тонкой, как тростник, с большими, доверчивыми глазами цвета лесной омути и руками, пахнущими мятой и чабрецом. Она была чистой. Неиспорченной. Недоступной не из-за статуса (как Марина), а из-за своей природы. Она была дикой пугливой ланью. И он хотел ее в свою коллекцию больше, чем кого-либо. Риск был не в том, что ее муж (староста) его побьет. Риск был в том, что ее отец-лесник его убьет и закопает в лесу. Это была та доза, которую он искал.

Соблазнить ее оказалось делом нехитрым. Он применил самый гнусный и самый действенный скрипт из своего арсенала. Он притворился раненым. Он «случайно» упал в овраг недалеко от их дома, пришел к ним, хромая и жалуясь на боль в боку. И позволил ей, с ее серьезным, сосредоточенным личиком, накладывать ему компрессы из целебных трав.

Он лежал на лавке, изображая страдание, и говорил с ней тихо, восхищался ее знаниями, называл ее «лесной феей». Он был беспомощен. Он был в ее власти. Для девушки, чей мир ограничивался лесом, огородом и родительским домом, он был загадочным принцем из далеких земель, чью жизнь она спасала. Она влюбилась в него — предсказуемо.

И вот настала ночь, когда он, затаив дыхание, приник к ставне ее окна. Легкий стук — условный знак. Через мгновение ставня беззвучно приоткрылась.

Горница тонула во мраке, нарушаемом лишь тусклым светом лампады перед иконой в углу. Воздух был спертым, пахло сушеными грибами, луком и сном. И храпом. Могучим, раскатистым, как гром среди ясного неба, храпом ее отца-лесника. Он спал за занавеской, в двух шагах от них. Алекс знал, что у изголовья кровати лесника всегда висит топор.

Алекс, как тень, проскользнул внутрь. Его пальцы нашли в темноте ее дрожащую руку. Она провела его за занавеску, к своей постели — узкой деревянной койке, застеленной грубым полотном.

Они стояли, не двигаясь, прислушиваясь. Храп был настолько громким, что Алекс почти физически ощущал его вибрации. Казалось, сам воздух дрожал от этого звука. Малейший шорох, шелест соломки в тюфяке, скрип половицы под босой ногой — и все.

Он привлек ее к себе. Она была ледяной от страха. Ее губы, когда он нашел их в темноте, не отвечали, они были сжаты в тонкую, испуганную ниточку.

— Они спят, — выдохнул Алекс прямо в ее ухо, и его шепот был тише падающей пылинки. — Ты слышишь? Они не проснутся. Я с тобой.

Он медленно, с чудовищной осторожностью, стал опускать ее на кровать. Дерево издало едва слышный скрип. Они замерли. Храп на секунду прервался, послышалось сонное кряхтение, бормотание «…ироды, опять…», и… снова ровный, громовой раскат.

Сердце Алекса колотилось где-то в горле. Это был не страх, а нечто большее — пьянящий, головокружительный восторг от игры со смертью.

Он касался ее так, будто она была хрустальной. Его пальцы скользили по ее не до конца сформированной груди, едва касаясь сосков, и он чувствовал, как по ее коже бегут мурашки. Он целовал ее шею, впитывая запах дикого меда и страха. Страх был самым сильным афродизиаком. Она лежала неподвижно, лишь изредка издавая тихий, сдавленный стон, который она тут же глушила, прикусывая губу.

Он стянул с нее ночную рубашку. Тело ее было худеньким, почти хрупким. Когда он коснулся самой сокровенной ее части, она судорожно сжала его запястье, но не оттолкнула. Ее ноги были сомкнуты.

— Расслабься, фея, — его шепот был горячим и влажным у нее в ухе. — Я научу тебя летать.

Он нашел ее устье, влажное и горячее от страха и тайного возбуждения. Его палец скользнул внутрь, и она вздрогнула всем телом. Он начал двигать им с невыносимо медленной, бесконечно осторожной нежностью. Каждое движение было рассчитано, каждое касание — выверено. Он играл на ее теле, как на струне, которую нельзя порвать.

Ее дыхание стало чаще, порывистее. Она уже не сдерживала стонов, но они были тихими-тихими, словно писк мыши. Ее пальцы впились в его плечи, она закинула голову назад, и в свете, пробивавшемся из-за занавески, он увидел, как по ее щеке скатывается слеза. Не от горя. От переполнявших ее чувств. Он подарил ей это, прямо в логове зверя.

Он чувствовал, как ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг его пальца. Она была на грани. Напряжение достигло пика. Храп за занавеской гремел, как барабанная дробь, отсчитывая последние секунды до их падения.

Он убрал палец и прошептал:

— Теперь.

И вошел в нее. Медленно, преодолевая сопротивление, заполняя собой всю ее маленькую, трясущуюся вселенную. Ее тихий, сдавленный крик потонул в очередном раскате храпа.

Он не двигался, давая ей привыкнуть, чувствуя, как бьется ее сердце — бешено, как у пойманной птицы. Потом он начал. Короткие, мелкие, почти незаметные толчки. Каждое движение было испытанием. Скрип кровати под ними звучал в его ушах громче пушечного выстрела.

Она обняла его за шею, прижалась мокрым от слез лицом к его щеке и, поддавшись наконец волне, начала отвечать ему такими же крошечными, робкими движениями бедер. Это было самое интимное, самое запретное, самое опасное соитие в его жизни.

Когда ее тело вдруг затряслось в немой судороге, а ее ногти впились ему в спину, он почувствовал, как собственная страсть вырывается на свободу. Он замер, стиснув зубы, стараясь дышать ровно, пока волны оргазма перекатывались через него, грозя вырваться наружу криком.

Все кончилось. Они лежали, слипшиеся, мокрые от пота, прислушиваясь. Храп не изменился.

Алекс медленно, с невероятной осторожностью, отделился от нее. Она смотрела на него огромными, полными слез и изумления глазами. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Спи, фея, — прошептал он.

И растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Голышом, прихватив свою одежду.

Выбравшись на улицу, он прислонился к холодной стене дома и впервые за долгое время позволил себе дрожать. Не от страха. От колоссального, запредельного напряжения. Доза была получена. Он провел рукой по лицу.

«Экспонат „Юная травница“, — подумал он, и даже мысленно голос его дрогнул. — Риск… абсолютен. В моем мире я бы никогда не нашел столь экзотических экспонатов».