Победа, оплаченная булкой, была сладкой, но Алекс понимал — это только начало. Еда была лишь топливом. Теперь, когда базовые потребности были закрыты, проснулся главный инстинкт. Голод эго.

Его следующий выбор на дочь мельника, Ольгу. Он наблюдал за ней несколько дней. В ее упрямом подбородке читалась сила, но в глазах, особенно когда она смотрела на звезды, пряталась тихая, невысказанная тоска. Глубина. Идеальная мишень. И тело… тело у нее было той самой сочной, крестьянской породы: пышная грудь, тяжелые и высокие, упругие бедра и широкая, соблазнительная попа, обещавшая бесконечное блаженство.

Он подошел к мельнице, когда Ольга в одиночку пыталась сдвинуть заклинивший жернов. Ее спина была напряжена, а мощные ягодицы, обтянутые простой тканью, живописно колебались в такт ее усилиям. Он наслаждался видом пару секунд, прежде чем отвлечь ее.

— Эй, мельничиха! — крикнул он, останавливаясь в дверях. — У тебя на лице сейчас написано целое сказание о скуке. Так о чем твоя молчаливая сага, Ольга? О тяжести жернова или о легкости звезд?

Он видел, как она напряглась, но в глазах мелькнул интерес.

— Ты странный.

— Это потому что я слушаю не только слова, но и тишину, — он облокотился о жернов, сократив дистанцию. — И в твоей тишине гуляет ветер тоски.

«Ане с ее детской тоской нужен был Хогвартс, — подумал он. — Этой, с ее женской силой, нужно что-то темнее. Запретный плод. Что-то, что сильнее ее самой».

— Я много чего знаю, — продолжил он вслух. — Например, знаю историю об одном бессмертном. Не призраке, нет. Существе из плоти и крови, но холодной, как мрамор, и твердой, как сталь. Он мог бежать быстрее оленя и останавливать руками повозку на полном скаку. Жил он в мрачном замке в чаще леса со своей… семьей. Такими же, как он.

Ольга фыркнула, скрестив руки на груди, но слушала.

— Звучит, как сказка для запуганных детей.

— А вот и нет, — Алекс усмехнулся. — Самое интересное началось, когда он встретил самую обычную, смертную девушку. Хрупкую. С запахом крови, что сводил его с ума сильнее любого вина. Он должен был ее убить. Он был создан для этого. Но вместо этого… он влюбился. Представляешь? Вечность, и вся она вдруг стала вращаться вокруг одной хрупкой, мимолетной жизни.

Он подошел вплотную, понизив голос до интимного, опасного шепота.

— Его главной борьбой стала не охота, а борьба с самим собой. С желанием впиться ей в горло. Каждое прикосновение к ней было для него и раем, и адом. Потому что он знал — однажды его демон может победить. И он умрет от ее запаха, от ее тепла, от самого звука ее сердца.

Ольга замерла, ее насмешливый взгляд сменился глубокой заинтересованностью. Ее губы чуть приоткрылись.

— И что же? Он… он укусил ее?

— Нет, — Алекс покачал головой, его губы оказались в сантиметре от ее уха. — Он защищал ее. От других, более голодных тварей. От самого себя. Он стал ее тенью, ее проклятием и ее единственным спасением. Хочешь узнать, чем все закончилось?

Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Так начался их ритуал. Алекс приходил, помогал с умеренно тяжелой работой (он уже научился делать это, не выглядя смешно), а затем продолжал свою мрачную сказку о бессмертной страсти. Он видел, как под его словами тает ее упрямая броня, как в ее глазах зажигается тот самый опасный огонек. Она влюблялась не в него, конюха. Она влюблялась в иллюзию, которую он ей дарил.

И вот однажды вечером, когда он сделал вид, что уходит, ее пальцы дрогнули и схватили его за запястье.

— Хочешь посмотреть, откуда звезды видны лучше всего? — ее голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

Она провела его по скрипящим ступеням на чердак мельницы. Воздух здесь был густым и сладким от пыли и старого зерна. Лунный свет пробивался сквозь щели в досках, освещая витавшие в воздухе частички мучной пыли. Звезды сверкали в этих узких прорезях, как алмазы на черном бархате.

Едва дверь захлопнулась, Алекс почувствовал, как дрожит ее рука. Вся ее показная сила испарилась, оставив лишь робость.

«Сломалась», — констатировал он про себя.

Он медленно, давая ей возможность отступить, прижал ее ладонь к своей груди.

— Слышишь? — прошептал он. — Мое сердце бьется так же громко, как твой жернов в работе. Но сейчас оно стучит не от силы, а от чего-то другого.

Она не отнимала руку, ее глаза были огромными и темными в полумраке.

— Алекс… я… я не знаю…

— И не надо, — он наклонился и коснулся ее губ. Легко, едва заметно, словно пробуя на вкус ее неуверенность. Он отыгрывал «монстра», который борется с собой. — Позволь мне показать.

Ее ответный поцелуй был несмелым. Но когда его руки скользнули под ее одежду, она издала тихий стон. Его ладони жадно нашли ее пышные груди, тяжелые и налитые, едва умещающиеся в руках. Большие тугие соски уже затвердели от его прикосновения. Он сжал их, и она вцепилась пальцами в его рубаху.

Он был мастером, соскучившимся по холсту. И теперь, с безжалостным терпением охотника, он принялся раскрывать ее. Его губы не спеша исследовали каждую новую территорию — изгиб шеи, впадину ключицы. Он с наслаждением погрузил лицо в ее грудь, вдыхая ее запах, кусая и лаская ее чувственные формы, заставляя ее стонать все громче.

Он опустился на колени, его руки скользнули вниз, сжав ее полные ягодицы.

— Ничего не бойся, — шептал он, опускаясь на колени перед ней, когда она стояла, прислонившись к балке, вся дрожа. — Я научу тебя тому, о чем твои звезды только шепчут.

Его язык нашел туго свернувшийся бутон между ее ног, и она вскрикнула, пытаясь отстраниться, но он удержал ее, мягко, но неумолимо. Ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая. Ее стоны стали громче, увереннее, превращаясь в мольбы.

Он поднялся и вошел в нее, влажно и медленно, заполняя до краев. Она замерла, глаза распахнулись от шока и зарождающегося наслаждения. Он не спешил, позволяя ей привыкнуть, чувствуя, как мышечное волокно в ее теле сжимается вокруг него.

— Вот так, Ольга, — его голос был хриплым от натуги. — Ты не из тех, кого нужно беречь. Ты из тех, кого нужно разжигать.

И он начал двигаться. Сначала плавно, выверенно, шлепая ее по ее роскошной плоти, наслаждаясь тем, как она вздрагивает. А затем все быстрее и жестче, сбрасывая последние покровы цивилизации. Он был темной страстью из своей сказки. Скрип старых балок и ее приглушенные крики сливались в одну дикую симфонию.

Он переворачивал ее, ставил на колени, прижимал к груде мешков, и его руки то и дело находили ее пышные бедра и ягодицы, сжимая, шлепая, вдавливая ее в себя. Она жадно принимала его, ее робость сгорела в горниле плоти, оставив лишь чистое, животное желание.

Когда финальная волна накрыла их, он, рыча, вонзился в нее в последний раз, ощущая, как ее тело бьется в конвульсиях у него на пути. Они рухнули на мешковину, тяжело дыша, их тела слиплись от пота.

Она лежала, прижавшись к нему, ее дыхание выравнивалось. Она смотрела на него так, словно он и правда был тем самым бессмертным, подарившим ей вечность.

Он гладил ее по волосам, глядя поверх ее головы на звезды в щелях крыши.

«Экспонат „Дочь мельника“, — зафиксировал он в уме пополнение своей коллекции. — Особо ценный экземпляр с выдающимися формами».