Миновав дверь (или то, что можно считаться дверью) того, что, по словам сэра Джеффри Давенанта, было клубом, Дэнис Уинтерсет столкнулся с Пьяттом, отвечавшим здесь за экономическую историю: вежливым человеком, похожим на профессора, который его тепло приветствовал.

— Прямо сейчас народу немного, — сказал Пьятт. — Большинство своими делами заняты в других местах А я всегда здесь. — Он улыбнулся рассеянной улыбкой, в которой сквозило деланное самоумаление. — Мне снаружи не очень хорошо. Но они ведь тоже служат, да?

— А сэр Джеффри Давенант будет? — спросил Дэнис. Он последовал за Пьяттом через то, что казалось фойе клуба для джентльменов из высшего общества. Тёмные стенные панели, густой запах табака и кожаной обивки.

— Давенант? — переспросил Пьятт. — А, да Давенант появится. Весь исполнительный комитет соберётся, если получится. И в том числе временный президент. — Он обернулся и взглянул на Дэниса через очки для чтения. — Все наши президенты временные. — И повёл молодого человека дальше. — В обеденном зале исполнительный комитет устроит для вас трапезу. Потом поговорим. У вас наверняка возникнут вопросы.

Дэнис едва сдержал смех. Вопросы его просто-таки переполняли, но немногие из них поддавались словесной формулировке.

Пьятт остановился посередине библиотеки. В углу, под лампой с зелёным абажуром, сидел одинокий член Клуба и читал «Таймс», скрывавшую его лицо. В камине с дубовой рамкой мирно горело пламя, а над камином висела большая, потемневшая от дыма картина. Портрет полноватого крепкого человека в костюме с высоким воротником: редеющие светлые волосы, взгляд слегка отсутствующий. Пьятт заметил, что Дэнис туда смотрит, и пояснил:

— Сесил Родс.

Ниже портрета на каминной доске были высечены слова; Дэнис сделал шаг и прочёл их.

... разбив порядок вековой,

В горниле, где огонь все злей,

Расплавил царства прежних дней.

— Марвелл, — произнёс Пьятт. — Вы слышали, верно, эту поэму о Кромвеле^{3}. Не спрашивайте, кто её выбрал. Но это было правильным решением. Я часто смотрю на эти строки, когда работаю здесь. Итак... Там, дальше по коридору, если хотите, можете помыть руки. Выпить не желаете? Нам нужно убить некоторое время. А, вот и Давенант.

— Приветствую, Дэнис, — сэр Джеффри опустил лист «Таймс». — Рад вас здесь видеть.

— Думаю, мы все рады, — Пьятт взял Дэниса за локоть вежливой, почти нежной хваткой. — Рады, что вы пришли.

Он едва не отказался. Был бы это обычный адрес, телефонный номер или ещё что, он бы наверняка не пришёл; однако металлическая пластинка с коричневой ленточкой не давала забыть о приглашении, словно натянутый поводок. Не потеряйте её, сказал Давенант. Он оставил её в жилетном кармане; касался её, когда лез туда за спичками; пытался перекладывать в другие карманы, но где бы она ни находилась, а избавится от ощущения ее присутствия не выходило. В конечном счете он решил ею воспользоваться, скорее потому, что устал бороться с этим постоянным ощущением, чем по другой причине; или он так говорил себе. В дождливый предвечерний час он явился в указанное Давенантом место, «Благотворительное восточное общество», и обнаружил его полностью подходящим под описание: закопченное здание в стиле французской готики, некогда частное, но впоследствии ставшее общественным достоянием, с бронзовой табличкой на входе, извещавшей, что внутри совершается некая деловая активность (он не мог представить, какая именно); двойные двери, вестибюль, три телефонных будки, идентичные по виду, но первая была дополнительно оборудована почти незримой щелью. Сердце его почему-то забилось медленнее обычного, но тяжелее, и он опустил карточку в слот — её мгновенно проглотило, точно билет в подземный мир, — вошёл и закрыл дверь будки за собой.

Ничто не двигалось, но всё же впечатление было такое, словно он ступил на движущуюся дорожку, как в аттракционе, где пол уходит из-под ног. Его куда-то перемещало. Ощущение было удивительное и ужасное. Начав паниковать, он попытался вырваться наружу — опасно ли это? — но дверь не открылась, а стекло утратило прозрачность. Точнее, оно было прозрачным снаружи, а изнутри почему-то матовым. Он яростно затряс дверную ручку. В этот момент недвижимое движение с тошнотворной внезапностью прекратилось, и дверь распахнулась. Дэнис вывалился не в вестибюль «Благотворительного восточного общества», а в фойе какого-то клуба. Старомодное, тускло освещённое фойе, с выцветшей турецкой ковровой дорожкой и старым портье, который приветствовал его. За столиком имелись почтовые ящики с дырочками, где ожидала членов Клуба входящая корреспонденция, а ещё подставка для зонтиков. Обстановка эта действовала успокаивающе — до абсурда, как в глупой истории о призраках: «а потом я проснулся». Но Дэнис не поддался её успокаивающему воздействию и не проснулся.

— Вечер добрый, сэр.

— Добрый вечер.

— Всё ещё дождит, сэр? Позвольте ваши вещи.

— Благодарю.

По длинному коридору к нему направлялся один из членов Клуба. Пьятт.

— Сэр?

Дэнис отвернулся к портье.

— Ваш ключ, сэр, — произнёс тот, возвращая ему металлическую пластинку с коричневой ленточкой.

— Это похоже на лифт, — говорил Давенант, пока они потягивали виски в баре. — Должен согласиться, ощущение тревожное; но представьте себе, каково впервые воспользоваться лифтом, ничего не зная о его функциях. Вас запирает в коробке; вы чувствуете движение; двери распахиваются, и вы оказываетесь где-то в другом месте. Странно, да? Ну что ж, и здесь всё так же. Вот только вы не в другом месте. Не совсем в другом.

— Гм, — только и ответил Дэнис.

— Сэр Джеффри, не стоит отмахиваться от этой странности, — сказал Пьятт. — Она поистине поразительна. — Он обратился к Дэнису: — Парадокс этот болезнен, спору нет. Диктуемый им стиль мышления настолько отличен от повседневного, причинно-следственного, которым пользуемся мы все и не властны отринуть, какие бы тяжкие усилия ни прилагали, что его и представить, в буквальном смысле, невозможно, немыслимо. Тем не менее это так.

— Да, — проговорил Давенант. — Игнорировать суть дела, но не забывать о ней: вот в чём фокус. Я встречал монахов, японских и тибетских, знакомых с такими техниками. Их можно изучить.

— Мы обсудим парадокс более фундаментальный, — сказал Дэнису Пьятт, — малым проявлением которого выступает дверь, через которую вы вошли. А более существенно, разумеется, само Дружество. То, что мы здесь сидим и обсуждаем его.

Но Дэнис ничего не обсуждал. Ему нечего было сказать. Чем, в самом деле, мог он ответить на заявление, что, войдя в телефонную будку «Благотворительного восточного общества», он фактически покинул время и оказался за его пределами, завис между актуальным и гипотетическим, в среде не вполне существующей, невзирая на уверенную прочность паркета и надёжное покалывание виски на языке; что в этих вневременных и неизменных палатах заседает общество — «не совсем содружество», говорил Давенант, «ибо такое название носило бы сентиментальный и безвкусный, а то и попросту неверный, характер; поэтому мы зовёмся Дружеством» — мужчин и женщин, которые каким-то образом умудряются внедряться в поток прошлого и, пользуясь своим предзнанием о нём, изменять события, а следовательно, и будущее этого прошлого, будущее, продуктом которого были сами изначально: что мир, породивший Дэниса, мир, знакомый ему в 1956-м, весь порядок вещей, все его воспоминания фактически зависят от воли членов общества и в любой момент рискуют измениться, хотя сам он об этом не узнает никогда; и что его просят присоединиться к ним в этом деле — он услышал слова приглашения, произнесённые пугающе обыденным тоном, и ум его затопили понятия, которые он, однако, не имел возможности как-либо осмыслить; и он не нашёл что ответить.

— Теперь вы видите, — говорил сэр Джеффри, глядя не на Дэниса, а на свой виски, — почему я не стал объяснять вам всего этого в Хартуме. Слова подыскать непросто. Здесь, в Клубе, вне любой системы отсчёта, объяснения возможны. По крайней мере, описательные. Надо думать, не будь у нас такого места, мы бы все с ума посходили.

— А я вот и думаю, — произнёс Пьятт, — не могло ли всё же случиться этого, вопреки всему. — Он ни на кого не смотрел. — В смысле, не могли ли мы сойти с ума.

Мгновение все безмолвствовали. Бармен покосился на них, вероятно, определяя, не требуется ли разбить это молчание своими действиями. Затем Пьятт заговорил опять.

— Конечно, имеются определённые ограничения, — сказал он. — Парень, открывший возможность перемещения во времени, был американцем; он полагал, что доказал принципиальную возможность перемещения только в одну сторону, в прошлое. В некотором смысле это так и есть...

— В некотором смысле, — перебил его сэр Джеффри, — но неверно в общем. Вероятности куда обширнее, чем он предполагал. Или, точнее, предположит, поскольку с вашей точки зрения всему этому лишь надлежит ещё произойти, а это расширяет возможности прямо здесь и сейчас, поскольку, видите ли, что одному будущее, то другому прошлое. (Вы привыкнете к этому, дорогой мальчик. Повторить заказ?). Прошлое — единственная область времени, где у нас имеются непосредственные интересы; единственная сфера, где наши труды будут во благо.Так уж вышло. Поэтому существуют естественные ограничения; верхней границей в будущем выступает время, когда было совершено открытие вышеозначенного процесса, а нижней границей, в прошлом, — основание самого Дружества. Волею Сесила Родса это произошло в 1893-м.

— Как вы сами понимаете, бессмысленно было бы возвращаться в моменты прошлого, предшествующие возникновению общества, — сказал Пьятт. — Это самоочевидно.

— Наложено ещё одно ограничение, — продолжал сэр Джеффри. — Правило хорошего тона, так сказать. Мы воспрещаем человеку возвращаться в уже посещённое им время, по крайней мере, в ту же часть света. Имеется опасность — поразмыслите и увидите, что я прав — столкнуться с самим собой в предыдущей или последующей миссии. Вывести из равновесия, скажу я вам. Полностью сбить с толку. Фокус и сам по себе-то весьма сложен.

Дэнис снова обрёл дар речи.

— Зачем? — выговорил он. — И почему я?

— Зачем? — повторил сэр Джеффри. — Ответ записан в учредительном документе общества: сберегать и расширять могущество Британской империи во всех частях света, защищать её от всевозможных опасностей. И далее, следить за миром во всём мире, поелику это не противоречит первой задаче; наш опыт показывает, что они, как правило, равнозначны. Последнее: сохранять дружеские отношения между собой, и также не в ущерб первой задаче, хотя такие конфликты, смею я надеяться, немыслимы, не считая обычных споров.

— Общество было задумано как тайное, — вступил Пьятт. — Родсу понравилась эта идея: своего рода имперские иезуиты. В действительности реальной нужды делать его тайным не было, пока не... пока общество не переродилось в Дружество. Возню с чужим прошлым восприняли бы превратно. Поэтому секретность важна. И хорошо, что Родс настоял на ней. Безусловно, он не возразил бы против таких масштабов деятельности общества. Он желал, чтобы мир принадлежал Англии. И не только мир. «Луна тоже», говаривал он частенько. «Я часто заглядываюсь на Луну».

— О нас и сейчас известно немногим, — сказал сэр Джеффри. — Иногда — министерству иностранных дел. Иногда — премьеру. Мы объясняем больше или меньше, смотря по тому, какое правительство Е.К.В. у власти в конкретный момент. Но части, связанной со временем, не касаемся никогда. Она известна только нам. Впрочем, за много лет кое-какие догадки обрели распространение. Нельзя сказать, чтобы мы так уж стремились к секретности — в конце концов, это был всего-навсего Родсов каприз, но, чёрт побери, это ведь очень сложно объяснить, не находите?

— И да, королева знает о нас, — сказал Пьятт. — Разумеется.

— Я летел с ней из Африки в тот день, — проговорил Давенант. — После смерти её отца. Так получилось, что я присутствовал на приёме. Я тогда кое-что ей объяснил. Не хотел вмешиваться в её горе, но.. момент показался мне подходящим. В воздухе, когда мы летели над Африкой. Потом объяснил больше. Отважная девочка, — добавил он. — Отважная.

Он вытащил часы.

— Что касается второй части вашего вопроса, о том, почему выбор пал именно на вас, то я попрошу вас набраться терпения, поскольку сейчас у нас запланирован ужин наверху... О небеса, вы поглядите, который час.

Пьятт поспешно проглотил остаток напитка.

— Мне помнятся слова лорда Кромера, обращённые к нам, школьникам в Лейс-колледже, — проговорил он. — «Любите свою страну», сказал он, «будьте правдивы и не тратьте времени попусту».

— Достойное жизненное руководство, — сказал сэр Джеффри, придирчиво изучил счёт и потянулся за ручкой.

В обеденном зале исполнительного комитета шторы были задёрнуты, и высокопоставленные члены общества ещё только занимали места за длинным столом из красного дерева; по краю столешницы имелись насечки вроде инициалов и дат. Люди эти были всех возрастов: загорелые и бледные, некоторые — в вечерних костюмах незнакомого Дэнису покроя, и среди них — два индуса и китаец. Когда они расселись за столом, и Дэнис устроился рядом с Пьяттом, выяснилось, что несколько мест свободны. Во главе стола восседала высокая женщина, чьи седые волосы были уложены в жёсткую причёску, но глаза излучали странное добродушие.

— Временный президент, судя по всему, ещё не возвратился из своего путешествия, — сказала она, садясь. — Если никто не возражает, я открою заседание.

— Хантингтон, к чему эта показуха? — бросил широколицый человек, загорелый, похожий на киноактёра. — Разве нам нужны официальные председательствующие?

— Можно было и клятву принести, — мягко проговорила Хантингтон, нажимая кнопку вызова официанта и не глядя на Дэниса. — В любом случае, уместно придерживаться формальностей. Начнём с супа.

Подали муллигатони с шафраном и разными пряностями, затем мерланга и толстый филей говядины кларетового оттенка. Под негромкое позвякивание кухонных приборов и бокалов Дэнис прислушивался к застольным разговорам, и хотя понимал немногое, то и дело проникался ужасающим (словно бы провоцировавшим раздвоение) осознанием важности бесед членов общества: историю можно изменить, время — фикция, ничто не обязательно к существованию. Как справляются они с этим знанием? Как вообще им удаётся влачить этот груз?

— Господин Дэн Фашэнь, вон тот, — тихо обратился к нему Пьятт, — наш физик; ортогональная физика, в противоположность ортогональной логике, его изобретение. То, благодаря чему существует Клуб. Механика процесса. Не просите меня объяснить.

Дэн Фашэнь был человек тонкий в кости, с кожей цвета пергамента и вежливыми лисьими глазками. Дэнис перевёл взгляд с него на двоих индусов в шёлковых одеждах. Пьятт, словно прочитав его мысли, сказал:

— Разумеется, самая неприятная черта старины Родса и современной ему Империи — расовые предрассудки. Абсолютно нестерпимые. Нет ничего менее устойчивого, чем миропорядок, основанный на подразумеваемом изначальном превосходстве одной расы. — Он улыбнулся, — И это не единственная часть первоначального плана Родса, которую оказалось невозможно реализовать.

Застольные разговоры понемногу втягивались в более формальное русло, повинуясь направляющим репликам женщины во главе стола (председательскую роль она исполняла без помпы, немногословно), пока не сошлись на одной дате: 1914. Дэнис кое-что помнил о ней, хотя несколько обсуждавшихся за столом названий (Сомма, Ютландия, Галлиполи, что бишь это было) ему ничего не говорили. Каким-то образом в какой-то гипотетической вселенной 1914-й изменил всё. И члены общества твёрдо намеревались изменить 1914-й, укротить его, обломать клыки, которыми этот год, как выяснилось, обладал некогда... хотя, возможно, сохранял их доселе; Дэниса снова охватило чувство раздвоения, он пригубил вина.

— Ютландия, — говорили за столом. — Всё, что нам было нужно, это немного дополнительной информации, слегка забежать вперёд — и только. Вместо бесполезного противостояния, сковавшего силы сторон, уверенная победа. Потом блокада — и, хоп, война закончена за шесть месяцев...

— И кто сейчас наш человек в адмиралтействе? Картерет, если не ошибаюсь? Вот и попросим его...

— Картерета, — молвил загорелый мужчина, — в последнем варианте убили в Ютландской битве. — Повисла тишина; видимо, некоторые члены общества знали об этом заранее, а для других известие оказалось неожиданностью.

— Это демонстрирует ущербность подобного способа мышления, — добавил говоривший. — К тому моменту всё зашло уже слишком далеко. Если спросите моего мнения.

Выдвигались иные мнения. Момент того, что члены общества именовали Исходной Ситуацией, прочёсывали вдоль и поперёк в поисках возможности для точечного вмешательства, хирургически точного разреза, наименьшего возможного воздействия, приводящего к желательному результату; после этого прочёсывали следующую Ситуацию, и следующую за ней. Члены общества проявляли колоссальные терпение и внимание к делам и вероятностям прошлого; с таким тщанием мог бы плести пряжу слепец. В конце концов после длительных обсуждений они выбрали место под названием Галлиполи; хотя никакого голосования или дебатов устроено не было, общество всё же приняло решение: повлиять на турецкого солдата Мустафу Кемаля, арестовать и задержать его в ходе быстрой операции, которая имела место или только планировалась, а надзирать за ней, если еще не сделал этого, будет загорелый мужчина. Мгновение всеобщей задумчивости, после чего разговор снова переместился в область застольных анекдотов и размышлений вслух.

Дэнис прислушивался к рассказам о странствиях по пустыням и опасных переговорах, о миссиях в глуши катастрофического прошлого с драгоценным грузом пенициллина или знания, чтобы спасти одну жизнь или оборвать другую; перехватить тривиальную телеграмму, позволить прорваться фрагменту новостей, отвлечь колонну войск — изъять единственную карту из вечно строящегося карточного домика будущего в некий миг прошлого и наблюдать, как весь домик безмолвно, неосознаваемо рушится, но ещё прежде, чем это происходит, начинает возводиться другой, такой же уязвимый, однако более счастливый; он всматривался в лица членов общества, понимая, что движет ими не какая-то беспощадная стратагема, но понятие о чести, великом мире во всём мире и благополучии, которые призваны были они охранять, хотя миру неведомы были их деяния; он испытывал странную глубинную дрожь от осознания привилегии присутствовать здесь и сейчас в их обществе, то самое ощущение привилегии, какое мальчишкой ожидал испытать (а во взрослой жизни подсмеивался над собой маленьким за это), будучи призван в ряды тех, кто бескорыстно, но не бесплатно избрал или был избран служить Империи.

— Разница, которую привносите вы — и есть самая существенная разница, — с гордостью объяснял старший комиссар полиции Дэнису и его коллегам, и среди них бытовала шутка, что, заполняя нескончаемые формуляры, выполняя утомительные, а зачастую абсурдные директивы, они идут по стопам Гордона и Милнера, Уоррена Хастингса и Раффлза Сингапурского. Тем не менее (Дэнис теперь чувствовал некое внутреннее оцепенение при этой мысли, точно сердце его перестало стучать, а лишь слабо колыхало телесные жидкости) разницу, как выяснилось, действительно можно привнести. И её привносили. Во множестве мест и времён, без фанфар и не взыскуя славы, не получая благодарности от тех, кто не понимал её значения, да что там, не мог её даже представить. Он положил скрещенные нож и вилку на тарелку и медленно откинулся в своём кресле.

— Эта затея с 1914-м изрядно замысловата, — сообщил ему Пьятт. — Если выражаться в более широких категориях, то немногое может быть сделано без выхода за дозволенные нам временные рамки. Ситуация, приведшая к войне,крепко укорена в событиях гораздо более ранних, основной причиной её послужило объединение Германской империи под руководством пруссака Бисмарка.Вот до него и следовало бы добраться, и до его финансичтов тоже — многие из них были евреями, ирония судьбы, не находите?

Даже Седан случился слишком поздно, и всех наших усилий недостаточно в деле Дрейфуса, или усилий по его отмене недостаточно... хотя, да, это уже наша область ответственности. О нет, — протянул он, — слишком давно все это началось. Если бы только... К чему, однако, эти размышления? Надлежит совершить все, что в наших силах, сокращая продолжительность войны; мы, во всяком случае, способны сделать ее менее катастрофической, урезать, притупить — а для этой цели нет ничего важнее быстрой победы. Мы обязаны совершить все, что в наших силах.

Вид у него был неспокойный.

— Я не понимаю. — сказал Дэнис. — То есть, хотел я сказать, я не претендую на такое глубокое постижение проблемы, как вы, но... гм, ведь вы всё это уже сотворили. Я в школе изучал события 1914-го: августовские пушки, всё такое, а потом мир 1915 года на Монакской конференции. Я хочу сказать... — Он почувствовал на себе пристальные взгляды присутствующих. В заде воцарилось молчание. — Я хочу сказать, что вы, насколько мне известно, уже решили эту задачу, и решили её в общем виде; я не понимаю, почему она всё ещё не снята с повестки дня. Я не понимаю, отчего вы продолжаете из-за неё тревожиться.

Он пристыженно рассмеялся, оглядывая повёрнутые к нему лица.

— Вы правы, произнёс сэр Джеффри, —  в том, что признаете непонимание. — Он улыблся, и другие, если не улыбались, то, во всяком случае, излучали доброжелательное терпение вместо цензорского раздражения. — Логика происходящего ортогональная. Я покажу вам её на еще более парадоксальном примере. И не простом примере, а том, ради которого вы были приглашены в наше собрание.

— Важно помнить, — проговорила женщина, которую звали Хантингтон (обращалась она словно бы ко всем собравшимся, но реплику явно подала с тем, чтобы просветить Дэниса), — что здесь, в Клубе, ничего ещё не случилось, кроме Исходной Ситуации. И всё ещё надлежит совершить: всё, что мы уже сделали, ещё надлежит сделать.

— Именно так. — сказал сэр Джеффри, — всё ещё надлежит сделать.

Он вытащил монокль из жилетного кармана, отполировал салфеткой и вставил между бровью и щекой.

— В баре вы задали вопрос. Вы спросили: «почему я»? Я полагаю, вы интересовались причиной приглашения в наше общество, причиной, по которой выбрали вас и никого другого.

— Да, — ответил Дэнис. Он хотел было продолжить, перечисляя свои недостатки, но счёл за лучшее отмолчаться.

— Позвольте мне сперва ответить встречным вопросом, — произнёс сэр Джеффри. — Представьте себе, что вы были избраны ввиду соответствия тщательно определённым благоразумным стандартам, после кропотливой проработки списка кандидатов, после дотошного изучения вашей персоны. В этом случае ответили бы вы на приглашение согласием?

— Я... — начал Дэнис. Глаза всех собравшихся были устремлены на него, но непохоже, чтобы они ждали ответа. Ответ уже был им известен. И Дэнису, кажется, тоже. Он сглотнул слюну. — Я надеюсь, что так.

— Отлично, — мягко проговорил сэр Джеффри. — Отлично. — Он вздохнул. — Тогда я должен сообщить вам, что вы действительно были избраны ввиду соответствия тщательно определённым благоразумным стандартам. Более того, избраны для специфической миссии, миссии невероятно важной, от исхода которой зависит само существование нашего Дружества. О, не краснейте: я знаю, что вы смелый человек, всё такое, но смелость в данном случае не считалась определяющим критерием, как бы полезна ни могла она оказаться вам впоследствии. Чтобы объяснить, что я имею в виду, следует сперва ознакомить вас со старейшим, или, точнее говоря, самым ранним вариантом обстановки, именуемой у нас Исходной Ситуацией.

Вы припоминаете, я думаю, нашу хартумскую беседу. Я тогда вам не солгал; действительно, наш очень приятный мир, в котором состоялась беседа, мир благословенного 1956 года, четвёртого в счастливом царствовании Е.К.В., мир беседы на той широкой веранде с видом на мирную округу — существует. В этом мире и большинстве вероятных миров, ему подобных, Сесил Родс умирает молодым, оставляя всё своё колоссальное состояние, нажитое так стремительно, на нужды тайного общества, общества, чьей целью становится верная служба расширяющейся Империи, Империи, которой одной был он лоялен. Затем правительство, придя в крайнее смятение от этой просьбы, после длительных размышлений и сомнений всё же учреждает тайное общество, первопредка нынешнего Дружества; Дружество продолжает служить той же цели, хотя Британская империя уже не та, какой представлял её Родс, и мир, над коим она владычествует, изменился... но есть в нашем обществе человек, специально занятый составлением её истории, в той мере, в какой может она быть рассказана, или тот, кто займётся ею, и, как я уже заметил, история эта правдива.

Но существует обстановка, в которой всё сказанное ложно. В этой ситуации, которую мы именуем Исходной — от неё, словно от станового хребта Времени, развёртываются в стороны все остальные, — Сесил Родс изменил своё решение.

Сэр Джеффри сделал паузу, чтобы разжечь сигару. Портвейном к тому моменту уже обносили других присутствующих. Из его губ явилось облачко дыма.

— Да, так вышло, что он изменил своё решение, — сказал он, жестом рассеивая дымную тучку. — Он не умер молодым, но продолжил жить. Характер его, вероятно, несколько смягчился с течением лет, а богатства — об этом можно говорить уверенно — уменьшились. Быть может, он в конце концов разочаровался в африканских перспективах, ибо план покорения Танганьики, соединения Каира с Кейптауном единой трансафриканской железной дорогой — потерпел неудачу...

Дэнис открыл рот, чтобы сказать, что он не далее как неделю назад ехал по этой дороге. И закрыл его.

— Каковы бы ни были причины, сподвигнувшие его на это, — продолжил сэр Джеффри, — а своё первоначальное решение он отменил. Последнее его завещание оставляет богатства — то, что от них сохранилось — его прежнему университету, на учреждение стипендии, которая бы стимулировала американцев и других благоразумных молодых людей учиться в Англии. Никакого тайного содружества. Никакого Дружества.

За столом господствовало полнейшее молчание. Никто не изменил внешней непринуждённости, но в ней проступало напряжённое внимание. Кто-то подлил Дэнису портвейна, с громким плеском пролившегося в бокал.

— В этом-то, — подчеркнул сэр Джеффри, — и состоит парадокс. Ибо единственно настойчивостью Дружества изменяется Исходная Ситуация. Дружество обязано дотянуться в прошлое (как только узнает способ это совершить), послать своих агентов вниз по коридорам времени и пересечься там с нашим коллективным дедушкой, в тот самый миг, когда он соберётся отступить от линии поведения, приведшей к нашему возникновению. И убедить его не делать этого, сделать так... сделать так, чтобы работа поколений не пропала втуне. Да. Заставить его не отступать от решения. И тем обеспечить наше собственное результирующее существование.

Сэр Джеффри отодвинулся от стола вместе с креслом и встал. Повернулся к буфету, затем снова к Дэнису.

— Правильно ли я услышал, что вы произнесли: «Это безумие»? — осведомился он.

— Нет, — сказал Дэнис.

— А-а, — сказал сэр Джеффри. — Значит, послышалось. Или я припомнил, что вы это говорили.

Он опять повернулся к буфету, отошёл, а когда возвратился к столу, то сигара была уже крепко зажата в его зубах, в руках же вместо неё — маленький ящичек.

Он поставил ящичек на стол.

— Следуйте за мной, — сказал он, положив руки на ящичек и глядя на Дэниса из-под густых изогнутых бровей.

— Следовать за вами?

— Этот человек обязан умереть, — сказал сэр Джеффри и откинул крышку ящичка. — Это был его звёздный час. Момент, который вы найдёте в любой из его биографий. Он был молод или, во всяком случае, не стар; он находился на вершине успеха. Потом дорога только под уклон.

— Как... — начал Дэнис, и что-то в горле воспрепятствовало вопросу; он не сразу подобрал нужные слова: — Как он умер?

— По-разному, — отвечал сэр Джеффри, — но в наиболее полезном варианте его застрелил юноша, приглашённый им в кейптаунскую резиденцию. Два выстрела в сердце из револьвера «Уэбли» 38-го калибра.

Он вытащил названное оружие из ящичка и протянул его Дэнису рукоятью вперёд.

— Это безумие, — выговорил Дэнис и прижал руки к подлокотникам кресла, отстраняясь от револьвера. — Вы же не хотите сказать, что вы вернулись в прошлое и застрелили его, что вы...

— Не мы, дорогой мой мальчик, — перебил сэр Джеффри. — В общем смысле мы, верно, но не в конкретном. Это сделали вы.

— Нет!

— О, вы будете не один — по крайней мере, поначалу. Я могу объяснить, почему выбрали вас, а не другого человека; я могу углубиться в объяснения, детализируя поистине устрашающую природу парадокса, если вам покажется, что так будет легче, но, как по мне, лучше вам просто поверить услышанному.

Дэнис почувствовал, как у него обвисают уголки рта: движение непроизвольное и тягостное, нижняя губа затряслась. Он помнил эту примету с раннего детства, предвестницу истошных рыданий. Но здесь и сейчас нельзя было себе этого позволить; тем не менее заговорить он не осмеливался, боясь, что потерял дар речи. И некоторое время за столом не говорил вообще никто.

Наконец восседавшая во главе стола Хантингтон отставила пустой бокал в сторону.

— Мистер Уинтерсет, — мягко промолвила она. — Мне кажется, уместно будет моё участие в беседе. Давенант, если вы не против, присядьте на минутку и перестаньте над нами нависать. С вашего разрешения, мистер Уинтерсет... Дэнис... я бы хотела описать вам состояние мира, известное нам как Исходная Ситуация, несколько подробней.

Она грустно оглядела Дэниса и сплела пальцы перед собой на столе. И заговорила низким голосом, так что Дэнис неоднократно был вынужден уклоняться вперёд, чтобы слышать её отчетливей. Она поведала о последних днях Родса, печальных и омрачённых неудачами, о том, как мерзавец доктор Джеймсон, его подхалим, учинил злополучный рейд, приведший к войне с бурами; о позорном исходе той войны, поражениях и жестокостях британских войск, брутальной неуступчивости обеих сторон. Она рассказала, как примерно в те же годы европейские государства, конкурировавшие в Африке, вовсю копили оружие и оснащали механизированные армии, численностью не имевшие себе аналогов за всю историю мира, о том, как в августе 1914-го эти звери наконец сорвались с цепей, но оказались не готовы к тому, что их ожидало: армейское командование жило ещё в прошлом веке, однако сражались войска оружием невиданно смертоносным. Например, станковые пулемёты: казалось, никто не осознавал поначалу, что это оружие навеки изменило историю войн, и хотя младшие чины и офицеры без комиссии вскоре убедились в этом на собственном опыте, командиры, по всей видимости, так никогда и не поняли этого. Первая битва при Сомме: волна за волной британцы накатывают на позиции немецких войск, и пулемёты косят их, точно спелую пшеницу. Потери составили четверть миллиона человек^{4}. И однако ж, генералына протяжении четырёх долгих лет войны посылали свои войска в атаки на пулемёты.

— Но они ведь знали, — не удержался от возражения Дэнис. — Они должны были знать. Пулемёты применялись против туземных армий по всей Империи на протяжении ряда лет. В Афганистане. В Судане и других африканских краях. Они должны были знать.

— Да, — согласилась Хантингтон, — они знали. Однако в Исходной Ситуации это знание было проигнорировано. Они слепо бросали войска в атаку и допускали ужасные ошибки. Почему? Как могли они повести себя настолько глупо, генералы и государственные мужи, которые в известном вам мире действовали мудро и успешно? По одной-единственной причине: им недоставало помощи и советов группы мужчин и женщин, которая видела все эти ошибки, могла себе позволить действовать в тайне и располагала достаточными связями в одном из правительств — к слову, не самом глупом среди правительств сражающимися стран. Тем не менее, несмотря на все наши усилия, задача эта решается нелегко.

— Чертовски нелегко, — добавил Пьятт. — Фактически вопрос всё ещё подвешен.

— Позвольте, я продолжу, — сказала Хантингтон.

Она повела рассказ дальше: длинные руки сложены на столе, взор теперь опушен. Поведала, как в конце концов миллион человек, целое поколение, сложил свои головы на полях европейских битв, и в их числе люди, без которых Дэнис себе не представлял формирование современного мира. Гротескный тиранический режим, именовавший себя социализмом, подчинил ослабленную войной Российскую империю, и лишь вмешательство полностью мобилизованных США наконец привело к размыканию жуткой блокировки, навеки изменив — до неузнаваемости — всемирную историю. Она рассказала, как на разрушенную Германию были наложены унизительные репарации (сравнить только с мудрыми решениями Монакской конференции, которая попросту восстановила существовавший до Бисмарка пэтчворк немецких государств и княжеств!), уязвлявшие немецкий дух; как пришёл к власти безумец, оседлавший трудновообразимую войну возмущения и юдофобской истерии.

— Да, это полностью устранить не получилось, — сказал Дэнис, — не так ли? Я это помню или почти помню; оно случилось как раз незадолго до начала моих связных воспоминаний. Еврейские погромы по всей Германии.

— Да, — мягко ответила Хантингтон.

— Да. Ужасно! Милые чудаковатые немцы и штанах-ледерхозе, домики с часами-кукушками — и тут вдруг жуткая тёмная сторона проявилась. Тысячи евреев, не исключая весьма высокопоставленных персон, были вынуждены эмигрировать из Германии. Они лишились всего. Нападения на синагоги, увольнения профессуры. Кажется, даже Эйнштейн на некоторое время покинул Германию?

Хантингтон позволила ему выговориться. Когда Дэнис умолк, исчерпав свой багаж знаний о предмете, и ощутил на себе взоры членов общества, Хантингтон продолжила разъяснения. Но Дэнис оказался не в состоянии осмыслить услышанное. Этого попросту не могло случиться. Это какой-то сон, гротескный кошмар. Зверства такого масштаба, что лишь психопаты могли замыслить и осуществить их, да и то, только при содействии сильной и извращённой науки. Когда в рассказе снова возник Эйнштейн, а Хантингтон описала неумолимое сползание невежественного мира к леденящему кровь противостоянию равных сил, разрешить которое можно было лишь ценой гибели цивилизации или даже самой жизни на Земле, Дэнис почувствовал, как в горле у него поднимается унизительный жалобный вопль; он закрыл лицо руками, отказываясь слушать дальше.

— Итак, — подытожила Хантингтон, — вы видите, почему мы находим одну жизнь, уже и без того близкую к завершению, одну жизнь эгоиста, расиста и искателя приключений, приемлемой ценой за перемену описанной ситуации. — Она подняла взгляд на Дэниса. — Я не сказала, что вы должны согласиться. Вопрос этот и вправду чрезвычайно неприятен с этических позиций, и я не хочу отметать такие соображения. Я лишь говорю, что вы теперь видите, почему мы так думаем.

Дэнис медленно кивнул. Отняв руку от лица, он положил её на револьвер, который поместили на столе перед ним. Подняв глаза, он встретился взором с сэром Джеффри Давенантом, который продолжал улыбаться, хотя губы и усы его выражали могильную серьёзность.

Они утверждали, что шанс создать мир лучше оригинала, описанного Хантингтон, всё ещё остается; но восприятие услышанного Дэнисом отличалось от желательной им картины. А чувствовал Дэнис, что реальность — реальность, из коей он сюда проник, залитая солнцем во всю ширь — внезапно подверглась угрозе отвратительного смертоносного кошмара, исполненного пыток и невежества, способного заместить и уничтожить её, если никаких действии предпринято не будет им, Дэнисом. Он не считал, что способен вмешаться в ход истории, чтобы мир стал лучше. Он мог, однако, встать на защиту известного ему мира, мира, который при всех своих недостатках отличался жизненной силой, здравым смыслом и явным благоразумием. Да, это он мог, и он так поступит, прилагая все усилия.

Именно поэтому, разумеется, его и выбрали. Он видел ответ в глазах Давенанта.

И, конечно же, если бы он отказался, его бы сюда не пригласили. Коль скоро Дружество сейчас обратилось к нему с такой просьбой, он, должно быть, уже ответил на неё согласием и исполнил. Молчанием Давенанта подразумевалось и это. Дэнис опустил глаза. Рука его лежала на «Уэбли», а рядом с нею на столешнице имелась насечка перочинным ножом, почти скрытая дальнейшими воскованиями, но чёткая: инициалы Д. У.

— Мне всегда помнятся слова лорда Милнера, — шепнул ему на ухо Пьятт. — Помочь может каждый.