Ужин был великолепный. Вот честно — великолепный. Мужчины наловили каких-то экзотических рыб, названий которых я не запомнила, а шеф-повар сотворил с ними что-то невероятное.

Павел Громов выглядел ужасно гордым собой и своим уловом. Он в красках расписывал, как они вываживали какого-то особенно крупного тунца, а Александр Юрьевич поддакивал и время от времени вставлял короткие, но смешные комментарии — Лидия хохотала.

Я сидела рядом со своим «мужем», улыбалась, поддерживала беседу, задавала какие-то вопросы о рыбалке — в общем, вела себя прилично и не посрамила «супруга».

Когда мы наконец распрощались с Громовыми и двинулись по извилистой дорожке к нашему люксу, у меня болели скулы от принужденной улыбки. Вечерний воздух был густым и сладким, где-то стрекотали цикады, под ногами шуршал гравий. Мы шли молча, и это молчание было почти невыносимо тяжелым…

— Слушай, — заговорил Александр, когда мы уже почти подходили к домику, — может, все-таки объяснишь мне, в чем дело? Что произошло?

Я резко остановилась и повернулась к нему.

— Если для тебя ничего особенного не произошло, что я могу поделать?

Он хотел что-то сказать, но я уже открыла дверь номера, вошла внутрь и направилась прямиком к своей спальне — уйти, закрыться, спрятаться. Но не успела.

Его рука мягко, но крепко сомкнулась на моем запястье.

— Нет уж, — сказал он, и голос его звучал совсем близко, прямо над ухом. — Давай поговорим. Я уже понял, что в чем-то виноват. Но лучше будет, если ты мне все-таки объяснишь, в чем именно. Потому что я, честно говоря, теряюсь в догадках.

Я уже хотела сказать: «Ни в чем» или «Все нормально!» Потому что объяснять, что меня задело на самом деле было как-то… трудно и болезненно. Спрятаться от всего этого в своей комнате — пожалуй, куда проще. Но потом сделала над собой усилие и сказала честно.

— Ты утром сбежал. Ушел, пока я спала. Ничего не сказал, даже записки не оставил. Я проснулась одна и почувствовала себя… Плохо почувствовала, в общем.

Он уставился на меня с таким выражением, будто я сообщила ему, что земля на самом деле плоская и стоит на трех китах.

— Записки не оставил? — переспросил он. — А это тогда что?

Он схватил меня за руку и решительно повел за собой. Не в мою спальню — в свою. Распахнул дверь, включил свет и указал на прикроватную тумбочку.

Там лежал цветок с подвявшими лепестками, а посложенный листок бумаги.

— Читай, — велел он.

Я развернула записку. Почерк у него был неровный, явно писал второпях, но вполне разборчивый.

«Дорогая, еду на рыбалку строить светлое будущее компании. Жалко было тебя будить — ты так сладко спала. Целую крепко. Не могу дождаться, пока снова тебя увижу».

Я прочитала раз. Потом еще раз. Потом еще.

М-да… Кажется, я поторопилась с выводами. Никто меня не бросал. Точнее, бросили, конечно — но не навсегда и совсем не обидно.

— Ну? — спросил он. — Что скажешь?

Я молчала. Потому что сказать, собственно, было нечего. Я, кажется, на пустом месте показала себя полной истеричкой и устроила трагедию из ничего.

Но не признавать же это вот так, сразу… Честно говоря, лучше такого совсем не признавать.

— Я все равно предпочла бы, чтобы мы проснулись вместе, — сказала я упрямо, хоть голос и прозвучал куда менее уверенно, чем мне хотелось бы.

Александр даже не стал спорить.

— Да не вопрос! — он шагнул ко мне. — Устроим это завтра утром.

И я снова оказалась в кольце сильных рук.