— Привал пятнадцать минут, — передали по колонне лыжников. — Оправиться, проверить оружие.
Проводник вывел отряд к старой охотничьей избушке на краю болота. Сруб давно покосился, крыша провалилась, но стены еще держались, давая укрытие от морозного ветра посреди ночи. Ловец отошел в сторону, развернул карту, подсвечивая фонариком с синим светофильтром. К нему подошли другие командиры, чтобы уточнить все еще раз перед боем.
— По карте два километра до вырубки, — сказал капитан Кравченко. — На правом фланге начинается овраг, по нему саперы со взрывчаткой могут выйти в тыл к эсэсовцам и заложить заряды под рельсы.
— Но, железнодорожную ветку немцы охраняют. Если патруль или часовые заметят наше выдвижение, они поднимут тревогу, — вставил лейтенант Горчаков. — К тому же, у них дежурят пулеметчики на вышках.
Ловец объяснил:
— Я со снайперами и Смирнов со своими стрелками выдвинемся вперед. Постараемся снять часовых бесшумно.
— Да, используем новые глушители. Экспериментальные, — подтвердил младший лейтенант госбезопасности Смирнов. — Нам их выдали как раз для таких случаев.
Кравченко достал компас, сверился с картой.
— Если и мы пройдем по этому оврагу, а потом свернем вот здесь, где ручей, то выйдем прямо к баракам лагеря. Но там проволочное заграждение и вышки с пулеметами. Допустим, что ваши снайперы их снимут. Но все равно, чтобы заграждение преодолеть, нам саперы нужны. Там же могут быть мины.
— Дам вам, товарищ капитан, одно отделение, — сказал Горчаков. — Мои парни — лучшие в своем деле. Они могут ползком преодолеть минное поле, обозначить мины, перерезать колючку, снять часового без лишнего шума, если надо.
— Отлично. Как только мы снайперским огнем снимем пулеметчиков, штурмовая группа Смирнова врывается в ворота, — сказал Ловец. — Попробуем обойтись без громкой стрельбы. Используем глушители и ножи. Атакуем с двух сторон. Панасюк со своими пулеметчиками в это время подходит через лес с другой стороны вместе с парой взводов десантников и выставляет пулеметы на флангах — на случай, если немцы поднимут тревогу.
— А что делать с военнопленными? — спросил Смирнов. — В какую сторону их отводить?
Ему ответил Кравченко:
— После того, как подавим охрану, эвакуируем их к оврагу. Надеюсь, они быстро поймут, что мы свои. И сами полицаев передушат. Главное — не перестрелять наших в темноте.
Овраг вывел их к задворкам лагеря. За проволочным заграждением при лунном свете угадывались силуэты бараков. Низкие, рубленые из бревен, с покатыми крышами, покрытыми снегом. В небольших окнах — темнота. На вышках — часовые возле пулеметов. Еще двое стояли у ворот, грелись у железной бочки, в которой дотлевали угли. Поодаль виднелось сооружение, похожее на ангар. Там квартировали эсэсовцы.
Чодо исчез в темноте, словно призрак. Ловец — тоже, но пополз в другую сторону, к левой вышке. Ковалев перемещался по центру. Снайперы двинулись вперед ползком, сливаясь со снегом.
Вскоре попаданец лежал, затаившись в снегу на краю оврага за мерзлым кустарником в сотне метров от проволочного заграждения. Рекс замер рядом, но в стороне. Пес нюхал воздух, его чувствительные уши ловили все звуки, доносившиеся со стороны лагеря. Он чуял врагов впереди за забором. Много. Не только спящих, но и бодрствующих.
Снайперы залегли, достигнув позиции. Ковалев — справа, в пятидесяти метрах от Ловца. У каждого на винтовках — модернизированные глушители БраМит, выпущенные ограниченной серией, испытанные и выданные им по распоряжению Угрюмова, когда отряд собирался в рейд за линию фронта. Винтовки вместе с глушителями имели внушительную длину, но были тщательно замотаны в марлю для маскировки.
Эвенк замер, слившись со снегом. Белый маскхалат делал его почти невидимым на фоне снега, а глаза охотника давно привыкли к полумраку лунного освещения. В оптический прицел Чодо хорошо видел пулеметную вышку: дощатый настил, грубо сколоченные перила, пулемет «MG-34», установленный на треноге посередине площадки, что позволяло поворачивать его в любую сторону и даже стрелять по самолетам, и немца в каске, который стоял возле него. Часовой не спал, прохаживался по площадке вышки вокруг пулемета в морозной ночи, честно выполняя приказ.
«Глупый, — подумал Чодо. — В тайге так не стерегут. Волк подкрадется незаметно из темноты и загрызет».
Он положил палец на спусковой крючок, прикинул направление ветра, сделал поправку, чуть сместив прицел, выдохнул и выстрелил. Щелчок глушителя показался ему громким. Пуля вошла немцу в левый глаз и пробила мозг. Тело дернулось, опрокинулось на ограждение, потом сползло на настил.
Ловец тоже отработал. Немец на противоположной вышке повис, перевалившись через перила — пуля вошла ему в затылок. Кровь капала вниз, на снег, но в темноте этого никто не видел. Потом выстрелил и Ковалев.
«Три, — мысленно пересчитал Чодо покойников. — Остался только патруль у ворот».
Тут пошли вперед саперы и настал черед автоматчиков Смирнова. Они должны были ворваться с другой стороны прямо в ворота лагеря, тихо перестреляв охрану с помощью глушителей. Но тихо уже не получалось, потому что в этот момент подняли тревогу служебные собаки. Немецкие овчарки, сидевшие до этого в своих будках между рядами колючей проволоки, почуяв что-то неладное, проснулись и начали громко лаять, разбудив эсэсовцев.
Правда, бойцы Смирнова все-таки успели ликвидировать охрану возле ворот, взорвав сами ворота, они заскочили внутрь прежде, чем со стороны немцев и полицаев раздались первые выстрелы. К счастью, Панасюк уже успел развернуть свой пулеметный взвод. И все попытки немцев добежать к пулеметным вышкам привели лишь к напрасным жертвам. Пулеметчики Панасюка надежно отсекали немцев огнем, не давая им шансов добраться к своим пулеметам. Но тут из сооружения, похожего на ангар, где располагались эсэсовцы, ударил еще один пулемет. Немцы пытались быстро организовать оборону. А в противоположном конце этого же ангара грозно заурчал мотор. И оттуда выполз танк. Немецкий панцер «тройка».
Чодо заметил пулеметчика в небольшом окошке под самой крышей ангара. Тот лежал за мешками с песком, прикрытый листом жести, и поливал огнем десантников, засевших за штабелями досок.
— Умри, — прошептал эвенк, прицеливаясь.
Он выцеливал пулеметчика тщательно, почти не дышал. Наконец палец легко нажал на спусковой крючок. Выстрел через глушитель прозвучал на этот раз незаметным щелчком в грохоте начавшегося боя. Пулеметчик дернулся, упал набок, выпустив из рук «МГ». Второй номер расчета попытался занять его место. Но Чодо тут же выстрелил во второй раз. Таежник снова не промазал, сразив немца пулей в голову.
— Помогай, охотник! — крикнул Ковалев, прикрывавший его с фланга. — Там еще двое пробираются к пулеметной вышке!
Чодо повернулся. Немец уже лез наверх. Эвенк выстрелил. И тело упало вниз. А Ковалев пристрелил второго фрица.
— Чисто, Коваль, — сказал Чодо и переместился на новую позицию.
И тут из-за угла ангара, лязгая гусеницами, выполз танк. Для десантников, не имевших артиллерии, он был смертельной угрозой.
— У них танк! — заорал кто-то. — Выехал слева!
Башня повернулась к воротам. Ударила пушка. А пулемет застрочил длинной очередью, срезав нескольких десантников, уже вбежавших на территорию лагеря. Остальные упали в снег, вынужденно залегли. Атака со стороны ворот сорвалась. Внезапность была утрачена. А танк продолжал лупить, не жалея боеприпасов.
— Панасюк, мать твою, дай огня! — заорал Смирнов.
Старшина уже развернул свой пулемет. Но пули трофейного «МГ-34» отскакивали от брони, как горох от стены. Танк медленно пополз вперед, собираясь выдавить штурмовую группу Смирнова обратно в сторону ворот.
— Противотанковые ружья! — крикнул Ловец, меняя позицию в очередной раз. — Где ПТРД?
— Здесь мы! — отозвались двое десантников из взвода истребителей танков, которые имелись в ротах у Кравченко. Они тащили длинные, почти в рост человека, ружья системы Дегтярева.
— Стреляйте по бортам! По гусеницам! — скомандовал Ловец.
Бах! — прозвучал выстрел первого ПТРД. Дистанция не превышала сотню метров. Крупнокалиберная бронебойная пуля ударила в лобовую броню, оставив вмятину, но не пробила. Танк развернулся, выискивая стрелков.
Бах! — второй выстрел сбил гусеницу. Она лопнула, и танк дернулся, развернувшись на месте и подставив борт, где броня была тонкой.
Бах! Бах! — два выстрела противотанковых ружей ударили почти одновременно. Пули пробили борт и заклинили башню. Танк замер, его двигатель задымился.
— Давай противотанковые гранаты! — крикнул Кравченко, и трое его бойцов бросились к машине с разных сторон.
Один неосторожно попал под огонь танкового пулемета и пал смертью храбрых, почти разорванный пополам очередью. В последний момент он все-таки швырнул гранату, но она, упав впереди танка, только обдала боевую машину осколками. Двоим боевым товарищам погибшего повезло больше. Они благополучно подбежали к танку с противоположной стороны и метнули гранаты точнее. Вторая граната упала под вторую гусеницу танка, сбив и ее, после чего танк уже не двигался. А третья граната попала на крышку моторного отсека. И, взорвавшись, она вызвала полный паралич танкового мотора, из которого повалил уже не дымок, а густой дым. Люк механика-водителя и башенный люк открылись. И немецкие танкисты в горящей черной униформе проворно полезли наружу, поднимая руки. Вот только, никто их в плен брать не собирался…
— Готово! Танк уничтожен! — крикнул Смирнов своим бойцам, поднимая их в новую атаку. — Вперед!
Когда танк выполз из-за ангара, Липшиц вместе с Панасюком залег за штабелем бревен, приготовленных для транспортировки по железной дороге. Второго номера у пулемета только что убили. Молодой парень упал с пробитой головой. Но комиссар, который находился с пулеметным взводом, тут же оказался рядом со старшиной и помогал ему: подавал ленту. Панасюк хлестнул очередью по броне в надежде попасть по смотровым щелям. Но пули не причиняли вреда боевой машине. Танк развернул башню. И его пулеметные очереди прошлись совсем рядом по дереву, выбивая щепки.
— Прижал, гад! — ругался Панасюк, пытаясь огрызаться из своего «МГ». — Не могу высунуться! Сейчас из пушки разнесет!
Но тут в дело вступили расчеты противотанковых ружей, и немецким танкистам стало не до них с Панасюком. Танк повернул башню в другую сторону, пытаясь отбить атаку на свою бронированную тушу, но ему это не удалось. И вскоре Панасюк срезал очередью немецких танкистов, которые повылазили из люков горящей машины.
Но бой продолжался. Липшиц заметил: на крыше барака лежал немецкий снайпер. И целился он не в сторону Липшица, а в Смирнова, возглавившего атаку. Комиссар не думал долго. Он вскинул свою верную «мосинку» и выстрелил. Раз, второй. Снайпер дернулся, выронил карабин, оснащенный оптическим прицелом, сполз с крыши. Попал! Липшиц не знал, куда. Главное — что заставил замолкнуть немецкого стрелка.
Панасюк, увидев это, заорал:
— Вот это да! Меткий выстрел, товарищ комиссар!
— Не болтай, стреляй лучше по охране бараков! — крикнул в ответ Липшиц, снова подавая пулеметную ленту.
К моменту начала боя Горчаков со своей группой уже оказался у железной дороги, где стояли два дзота — бетонные колпаки, прикрывавшие рельсы секторами обстрела с двух сторон. Внутри — пулеметные расчеты, ждущие сигнала тревоги.
— Закладки готовы? — тихо спросил Горчаков у бойца.
Сапер ответил:
— Так точно, товарищ лейтенант.
— Тогда взрывай!
В дыму и пламени дзоты взлетели на воздух, забросав рельсы бетонной крошкой и кусками арматуры. Второй взрыв — уже на путях: саперы подорвали стрелку.
— Ветка перерезана, — доложил радист Горчакова Ветрову.
Ветров тут же передал сообщение Ловцу, хотя и без того громкие взрывы услышали все, несмотря на продолжающуюся перестрелку.
— Хорошо, — сказал Ловец Ветрову. — Передай им мой приказ. Пусть отходят.
Клавдия работала словно посреди ада. Вокруг нее стреляли, стонали, кричали, умирали. Она не поднимала головы — только оттаскивала, перевязывала, вкалывала обезболивающее.
— Держись, — говорила она раненому десантнику с простреленной ногой. — Сейчас жгут наложу. Потерпи, миленький, потерпи.
— Сестра, — шептал он, бледный, как снег, — не отходи… в глазах темнеет.
— Я здесь, — она затянула жгут, перебивая артериальное кровотечение. — Никуда не уйду.
Рядом Петя Скоморохов, — молодой неопытный санинструктор, которого она все-таки взяла с собой, — возился с парнем, у которого осколком танкового снаряда разворотило бедро.
— Клава, у него кость торчит! — закричал он. — Осколок задел артерию! Кровь фонтаном!
— Жгут! Быстро! И дави! Прижми выше раны!
Петя нажал, но руки у него тряслись. Клавдия оттолкнула его, и сама все сделала.
— Давай ватно-марлевые тампоны и бинты!
Она перетянула ногу, остановила кровь. Раненый потерял сознание — но пульс оставался.
— Жить будет, — сказала она, вытирая руки куском марли. — Оттащи его в сторону за штабель бревен. А я пошла за следующим.
И она снова рванула под пули туда, где в крови бился очередной боец, которому не повезло.
Рекс учуял их сразу — запах вражеских собак, агрессивный, неприятный, с примесью страха и злобы. Три немецкие овчарки, спущенные с цепей и вырвавшиеся наружу из проделанных саперами лазов в колючей проволоке, бежали по снегу прямо в сторону позиции Ловца.
Они были огромными. Их челюсти, наверное, могли перекусить человеческую руку. Натренированные на партизан, на беглых пленных, на запах крови. Рекс не стал ждать. Он бросился в атаку на их вожака — самого крупного кобеля с рыжим ошейником и кривыми ушами, исполосованными шрамами старых драк.
Псы сошлись в поединке возле мерзлых кустов, катаясь по снегу. Клыки их клацали, а рычание смешивалось со скулежом.
— Рекс! — закричал Ловец, подбежав к месту собачьей драки. Он вскинул винтовку, но не решался выстрелить — боялся попасть в своего четвероногого друга.
Псы дрались почти молча, но жестоко. Они хватали и рвали челюстями друг друга. Вожак лагерных собак был старше, сильнее, тяжелее, опытнее. Но Рекс был моложе, хитрее и проворнее.
Он улучил момент — поднырнул под голову врага, вцепился снизу, прокусив горло. Лагерный пес захрипел, забил лапами, пытаясь отбросить противника, но Рекс держал мертвой хваткой, перегрызая артерию. Через несколько секунд вражеский пес обмяк и перевернулся на спину, хрипя и умирая. Остальные собаки не вмешивались. Они замерли, стояли поодаль и наблюдали. Рекс поднялся, отряхнулся. Морда его была в крови — чужой. Он посмотрел на двух оставшихся немецких овчарок, которые остановились в нерешительности, прижав уши.
Они смотрели на него. Он смотрел на них. И медленно, не опуская головы, оскалился — не угрожающе, а утверждающе. Говоря им: «теперь я — вожак стаи». Одна из собак припала к земле, заскулила, перевернулась, продемонстрировав подчинение. Вторая просто заскулила, последовав за Рексом, сразу признав его власть. Обе немецкие овчарки потрусили следом за ним, опустив хвосты.
— Вот это номер, — проговорил удивленный Ковалев. — Ты гляди, он немецких псов в плен взял!
— Не в плен, — поправил Чодо, подходя к Рексу и аккуратно ощупывая его бока — нет ли ран. — Он сделал их своими, взял в свою стаю.
Рекс вильнул хвостом, лизнул руку эвенка, потом подбежал к Ловцу, заглянул в глаза.
«Вожак, — пришла мысль попаданцу. — Они теперь будут слушаться».
«Молодец, дружище, — мысленно ответил Ловец. — Теперь нас больше».