После отправки самолетов с ранеными суета в лагере при штабе корпуса не утихала. Десантники собирались в ночной рейд: готовили оружие, чистили лыжи, перебрасывались шутками — нервными, злыми, с матюками на каждом втором слове, совсем не предназначенными для женских ушей. Но Клаве было не привыкать слушать такое. Оказавшись среди бойцов, она давно привыкла к любой ругани и даже сама могла завернуть трехэтажными выражениями так, что у бывалых красноармейцев сразу весь гонор куда-то девался.

У штабной землянки, где Ловец совещался с другими командирами, обговаривая последние нюансы предстоящей боевой операции, толпились радисты. Ветров следил за тем, чтобы радиостанции исправно работали в каждом взводе. Потому лично проверял каждого радиста и каждую радиостанцию перед выходом. На этот раз, по распоряжению майора госбезопасности Угрюмова, средствами связи их обеспечили в полном объеме. Чему Ветров искренне радовался. Как профессионал, он прекрасно сознавал значение средств связи на поле боя, стараясь обеспечить бесперебойную радиосвязь между взводами. И то, что Ловец всегда поддерживал его в этом деле, придавало Ветрову дополнительный энтузиазм.

Клавдия стояла чуть в стороне от радистов возле своей санитарной волокуши, проверяя укладку. «На войне главное — успеть. Успеть собраться, оказать помощь, перевязать, остановить кровотечение, полюбить, простить… Потому что завтра может не наступить для тебя», — такой принцип сформулировала для себя Клава за последние месяцы. Она перебирала еще раз все, что могло понадобиться в походе. Но ничего, вроде бы, не забыла. Рядом суетился Толик, тот самый рыжий санинструктор из десантников, который помогал ей в лазарете при штабе.

— Товарищ старший санинструктор, сестра Клавдия, возьмите, — сказал он, протягивая ей упаковку с дополнительным стерильным перевязочным материалом. — Возьмите. С самолета выгрузили. У меня тут еще есть. А там вам может пригодиться. Лишним не будет.

— Спасибо, Толик, — она убрала объемный пакет в большую санитарную сумку, привязанную к волокуше. — Оставайся здесь.

Толик кивнул.

— Останусь, раз велено, с фельдшером из партизанского госпиталя, что приехал с обозом, когда раненых в самолеты грузили, — Толик понизил голос. — Он старый. Ему за пятьдесят. На лыжах не умеет. Еще и хромает.

— Значит, помогай старичку во всем в лазарете, — Клавдия усмехнулась. — Не подведи.

— А как же вы? — парень посмотрел на нее с тревогой. — Вы же уходите с отрядом в ночь. И там будет бой.

Клавдия подняла взгляд, взглянула парню прямо в глаза.

— Мне не привыкать, Толик. Я нужна там, — она кивнула в сторону леса. — В отряде Ловца нет санинструктора. Совсем. Только я. А у десантников, которые идут с нами, есть один парень, молодой и совсем неопытный…

— Ефрейтор Петя Скоморохов, — подсказал Толик. — Я его знаю. Он на курсах санинструкторов был всего месяц. Практики почти не проходил перед десантированием. Ему не доверять надо, а проверять.

— Вот видишь, — Клавдия вздохнула. — Потому я обязательно должна идти.

Она затянула ремешок сумки, проверила пистолет. «Вальтер» был заряжен, почищен, смазан, готов к стрельбе, но на предохранителе. С другого бока у нее на поясе в черных кожаных ножнах висела остро заточенная финка — вещь необходимая, чтобы быстро разрезать одежду на раненом, добраться до раны, остановить кровь.

— Зачем вам пистолет? — поинтересовался Толик. — Неужели, станете стрелять?

— Обязательно, если надо будет, — проговорила она. — Стреляю я неважно, но и моего умения хватит, чтобы пристрелить одного-двух немцев, если подойдут вплотную. Или чтобы застрелиться самой, если окружат.

Эту мысль она отогнала сразу. Не время умирать. Хотя где-то на краешке сознания такой исход всегда предусматривался. За месяцы, проведенные на войне, Клава слишком хорошо усвоила, что ждет в плену советскую женщину. Она уже вдоволь насмотрелась зверств, творимых оккупантами и своими же бывшими соотечественниками, которые пошли в полицаи. Прислуживая немцам, эти старались показать новым хозяевам свою мерзкую предательскую сущность во всей красе. Потому издевались над жертвами еще более изощренно.

Наконец из штабной землянки вышел Ловец. Лицо его было сосредоточенным, глаза — внимательными. Он излучал собранность и ответственность. Рекс сразу выскочил из-за мерзлых кустов, где только что бегал, делая свои собачьи дела. Пес отряхнулся, подбежал к Клавдии, ткнулся носом в ее ладонь.

— Хорошая псина, — сказала она, погладив овчарку. — Составишь мне компанию в походе.

Ловец подошел тихо, остановился в двух шагах. Посмотрел на нее, на санитарную сумку, на пистолет в кобуре.

— Ты чего? С нами собралась? — спросил он глухо.

— Собралась, — кивнула она.

— Я не давал разрешения, — сказал Ловец строго.

Клавдия выпрямилась. В глазах ее вспыхнул тот самый огонь, который Ловец уже хорошо знал — упрямый и непокорный, совсем не женский.

Она произнесла с вызовом:

— А я и не спрашивала, товарищ майор. Я — старший санинструктор этого подразделения. Мое место по штатному расписанию — с отрядом. Хоть на стоянке, хоть в походе. Меня сам Угрюмов сюда назначил.

— Клава, — Ловец сделал шаг ближе, понизил голос, чтобы не слышали подчиненные. — Ты почти сутки на ногах. Ты не спала. Сначала бой под Свиридово, потом бомбежка, трудный переход, бой с немцами на болоте, этот твой новый лазарет при штабе вместо отдыха, а еще встреча самолетов и погрузка раненых. Трудные были сутки. Ты упадешь на лыжне через километр.

— Не упаду, — ответила она твердо. — Я спала. Два часа перед обедом и столько же после. В землянке, на нарах в лазарете. Толик дежурил в это время, он подтвердит.

— Но здесь теперь тоже раненые. Те, которых в обозе привезли, а в первый рейс на Большую землю взять мест не хватило, — возразил Ловец.

— Зато с обозом приехал фельдшер из партизанского госпиталя, — Клавдия кивнула в сторону лазарета, возле которого маячила сутулая фигура, — он и останется здесь. А Толик ему поможет. Вместе они справятся. А вот в твоем отряде санинструкторов нет, — она посмотрела ему в глаза. — У десантников многих медиков поубивали. У них на две роты один только неопытный Скоморохов остался. Но на него надежды мало.

— Почему? Чем этот парень так уж плох? — спросил Ловец.

— Он учился всего месяц. И еще никогда не вытаскивал раненого из-под пуль, а я вытаскивала. Не раз. И не два, — Клавдия говорила жестко, чеканя каждое слово. — И если с кем-то что-то случится в бою, ты останешься без медицинской помощи. А я — везучая, меня пуля боится, так все говорят.

Последнюю фразу она произнесла с усмешкой, но Ловец не улыбнулся. Он отвернулся, посмотрел на лес, на костры, на бойцов, которые уже вставали на лыжи и собирались в колонну. Смирнов перекликался с командирами взводов, проверяя готовность. Панасюк укладывал на волокушу свой трофейный «МГ» с приличным боезапасом и с запасными стволами, который предпочитал всем другим пулеметам. Заодно старшина матерился на подчиненных пулеметчиков, которые опять что-то плохо закрепили перед походом. Чодо бесшумно появился из темноты рядом с ними, выскользнув из-за деревьев со своей длинной винтовкой. Он кивнул Ловцу и присоединился к остальным.

Саперы Горчакова грузили на сани взрывчатку и минометы. Почти все было готово к выходу. Не хватало только санинструкторов.

— Я волнуюсь за тебя, Клава, — сказал Ловец тихо. — Ты понимаешь, что там будет очень серьезный бой с эсэсовцами? Там любого из нас могут убить.

— Понимаю, — кивнула девушка.

А он продолжал давить:

— Ты понимаешь, что я не смогу тебя прикрывать? У меня своя задача — штурм, управление, связь, снайперская работа. Я не буду рядом. Не смогу тебя прикрывать.

— Знаю, — кивнула Клава снова.

— И все равно идешь? — опять спросил Ловец.

Она подошла вплотную, положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.

— Коля, — сказала она тихо, так, что слышал только он. — Я не для того пережила окружение, бомбежки и ранения, чтобы сидеть в тылу, пока ты воюешь. Я не девушка из фильма, которая ждет у калитки. Я — боец твоего отряда. И мое место в бою — с тобой и с ними. — Она кивнула в сторону колонны. — С этими ребятами, которые, может быть, будут истекать кровью в снегу. И если я не приду на помощь вовремя — кто им поможет? Скоморохов? Он даже повязку наложить толком не умеет. Я проверяла. Толик видел.

Ловец удивился.

— И когда только успела?

— Еще днем. Провела небольшой экзамен. Попросила оказать помощь раненому, которого из-под Песочни привезли с осколочными. Скоморохов все никак забинтовать нормально не мог. И это в спокойной обстановке, а не во время боя. Просто неумеха какой-то, — Клавдия покачала головой. — Нет, Коля. Я не могу его одного отправить с отрядом. Не имею права. Потому не уговаривай меня. Или оставляй всех в рейде без медицинской помощи. Выбирай.

Она замолчала, но в ее взгляде не было мольбы — только требовательность, граничащая с дерзостью.

Попаданец тяжело вздохнул. Потер переносицу. Посмотрел на небо — снова почти чистое, звездное, морозное и с почти полной луной.

— Ты упрямая, как… — начал он.

— Как ослица? — подсказала Клавдия.

— Я хотел сказать — как пионерка, — он усмехнулся. — Ладно, Клава, идем с нами. Но с условием.

— С каким? — спросила она.

Он уточнил:

— В первом же бою, если начнется стрельба, ты не лезешь под пули. Ты ждешь, пока мы подавим основные огневые точки, пока замолкнут немецкие пулеметы. И только потом ползешь к раненым. Договорились?

Клавдия хотела опять что-то возразить, но сдержалась. Она знала: сейчас с Ловцом спорить бесполезно. Главное — что она идет.

— Договорились, Коля, — кивнула она.

— Повтори, — велел он.

Она повторила:

— Я не лезу под пули, пока вы не подавите пулеметы. Потом вытаскиваю раненых.

— Допустим, я сделал вид, что поверил, — сказал он, улыбнувшись. — Иди, собирайся побыстрее. Выступаем через пятнадцать минут. И без того уже задержались.

Клавдия развернулась, сделала шаг, потом вернулась, привстала на цыпочки, поцеловала Ловца в щеку — быстро, легко, почти по-сестрински.

— Спасибо, Коля, — шепнула она. — Ты не пожалеешь.

— Я уже… — ответил попаданец шутливым тоном, не закончив фразу. Но в голосе его сквозила обреченность мужчины, который понимает, что женщину, принявшую решение, переубедить невозможно.

* * *

Колонна построилась на краю штабного лагеря, у старой осины, которую местные десантники из охраны штаба прозвали «Часовой». Снег здесь утоптали до льда — лыжи скользили легко, но ноги разъезжались.

Смирнов в маскхалате, с автоматом на груди, проверял снаряжение бойцов, спрашивая о спецсредствах, выданных Угрюмовым отряду для диверсий:

— Глушители все прикрутили? На этот раз пригодятся.

— Так точно, товарищ младший лейтенант госбезопасности, — отвечали хором.

Старшина Панасюк стоял перед волокушей с пулеметом, закуривая самокрутку. Он был мрачен, как туча.

— Чего нос повесил, Гриша? — спросил его подошедший Ветров с рацией за спиной. — Неохота в ночь идти?

— Не то, — Панасюк сплюнул. — Просто думаю, что немцы там, в их лагере, из зондеркоманды. Эсэсовцы. А это тебе не пехотные замерзшие оборванцы. Эти могут и сюрприз приготовить.

— Какой сюрприз? — спросил Ветров.

— А любой. Мины поставить, засаду устроить, танк подтащить в лес. Да что угодно могут придумать. Они эту железнодорожную ветку охраняют, небось, как зеницу ока. Потому что понимают: сдашь ее, и станция Вертерхово окажется под ударом с тыла. Да и без дров немцы в такую холодину не выживут. Так что лесозаготовки для них — это объект важный. Надо бы нам быть осторожнее.

Ветров хотел ответить, но в этот момент к ним подошел Чодо. Эвенк двигался почти бесшумно, как всегда и слышал разговор пулеметчика и радиста. Таежник присел на корточки, проверил крепления лыж, потом спросил:

— Панасюк, ты когда-нибудь видел, чтобы волк опасался зайца?

— Нет, — удивился старшина.

— Мы с тобой — волки, — Чодо посмотрел на лес, куда предстояло идти. — Немцы — зайцы. Они не знают, что мы уже идем за ними. Мы охотники, а не они. И в этом наше главное оружие.

Панасюк усмехнулся, затушил самокрутку.

— Ты, Чодо, мудрый, как старик, хотя, вроде бы, еще и не старый, — сказал он. — Ладно, уговорил. Пойдем волками.

* * *

Колонна лыжников выдвинулась за полночь. Первыми пошли разведчики Ковалева, вместе с ними — Ловец с Рексом, потом — основные силы отряда. Сзади — две десантных роты, половина батальона охраны штаба корпуса. Силы резерва, которые Казанкин выделил Ловцу для проведения операции. Двумя сотнями десантников командовал капитан Кравченко. Всего получилось под триста человек, эдакий сводный лыжный батальон урезанного состава.

Чодо, шел с правого фланга, держался рядом с комиссаром Липшицем и иногда оглядывался на Клавдию. «Шаманка идет с нами, — думал он. — Значит, нечистая сила не победит. Шаманка сильная. Она отпугивает злых духов». Он потрогал амулет в кармане, — волчий клык, заговоренный старым шаманом, — и ускорил шаг.

Клавдия шла в середине отряда. Их путь лежал на юго-запад. Туда, где на вырубке в казармах спали эсэсовцы, и где томились в темноте холодных бараков сотни русских военнопленных, которые еще не знали, что свобода уже близко. Что к ним на выручку идут через ночной промороженный лес бойцы отряда особого назначения, которых ведет попаданец, бывший «музыкант», штурмовавший Бахмут.

Ловец шел, держась возле партизанского проводника Ершова. Рекс бежал рядом, низко опустив морду, втягивая воздух носом. Пес напряженно работал и ушами — каждые двести-триста шагов он забегал вперед, останавливался, прислушивался, дожидался хозяина и только после этого двигался дальше.

Погода в ночи на этот раз благоприятствовала. Метель давно стихла. Мороз усилился, сделав наст более прочным. Луна светила из-за рваных облаков, неплохо освещая местность. Лишь ветер, налетая порывами, гулял по вершинам сосен, сбрасывая с них вниз снежные комья. И они с глухим стуком иногда падали в сугробы, каждый раз заставляя бойцов напрягаться.

Ведь враги могли затаиться на пути. Если все-таки немцы рискнули пойти в ночи по следам тех, кто расстрелял их патруль на просеке недалеко от лагеря, то и засаду способны организовать. Ловец надеялся, что до утра оккупанты вряд ли осмелятся значительно углубиться в лес. Но полностью исключать такую возможность было все же нельзя. Потому приняли меры предосторожности: пошли немного не тем маршрутом, а отклонившись к западу по дуге.