Десантники ворвались в ржавый ангар, где находилась казарма эсэсовцев, с криком «Ура!», но крик тут же захлебнулся автоматными очередями. Несколько длинных, в полмагазина, — от перевернутых коек, из которых немцы быстро сделали баррикаду. Но со стороны десантников внутрь полетели гранаты. Их «ППШ» работали безотказно. «окопная метла» выкашивала эсэсовцев, которые пытались отстреливаться, падали, ползли в своей крови, пытались стрелять из-под нар. Десантники, ворвавшиеся следом за первыми, добивали тех, кто еще шевелился. Эсэсовцев в плен не брали. Их беспощадно добивали ножами, прикладами, сапогами.
— Не брать пленных! — таков был приказ, и десантура его выполняла четко.
Отдельно стоящий барак с лагерной охраной штурмовали с флангов. Десантники Кравченко зашли с двух сторон, подорвали двери, забросали гранатами темные углы, где засели полицаи с охотничьими ружьями. Взрывы рванули глухо, стены заходили ходуном.
— Вперед! — скомандовал капитан Кравченко, первым юркнув во взорванный дверной проем.
За ним ринулись остальные. Внутри было темно, пахло кровью, порохом и мочой. Оставшиеся немцы и полицаи метались между койками, натыкаясь друг на друга в предрассветных сумерках, стреляли наугад. Десантники уничтожали их короткими очередями почти в упор.
— За Сталина! — кричал политрук первой десантной роты срывающимся голосом. — Убивайте фашистов!
— За Родину! — вторил ему политрук второй. — Эсэсовцев и полицаев в плен не брать!
Поскольку других врагов, кроме эсэсовцев и полицаев, в лагере военнопленных не было, их всех уничтожали беспощадно.
Когда десантники ворвались в бараки, бой перекинулся на внутреннюю территорию лагеря. Но в импровизированном дзоте у ворот, в подвале караульной избы, который в самом начале штурма закидали гранатами, немцы пришли в себя и снова организовали оборону. Пулемет, выставленный в подвальном окне, косил всех, кто попадал в сектор обстрела. Двое десантников упали сразу, еще один отполз за штабель с бревнами с пробитой ногой, остальные залегли в снегу.
Пулеметчики Панасюка открыли огонь на подавление. Но амбразура находилась под острым углом. И поразить немецкого пулеметчика с этой позиции не представлялось возможным. Липшиц быстро оценил обстановку. Он видел: вражеский пулеметчик сидит надежно, выстрелами так просто не достать. Надо заходить с другой стороны. Там можно было проползти незаметно за мешками с песком к самой караулке.
— Сейчас я его уберу, — сказал Липшиц Панасюку. — Подберусь сзади. Он не заметит.
Комиссар оставил «мосинку» — она мешала двигаться. Остался с «ТТ» и ножом, кинул дымовую шашку и нырнул в дым, быстро оказавшись рядом с караулкой. Потом бывший пластун проворно прополз несколько метров вдоль цоколя до амбразуры, закинув в нее сбоку одна за другой две гранаты. Пулемет перестал стрелять. Десантники, залегшие от огня этого пулемета, оказались рядом, вскочили на ноги, ворвались в караулку, добивая оставшихся немцев штыками и прикладами. Один из эсэсовцев сиганул в окно, выпрыгнув прямо перед Липшицем. Но комиссар не растерялся, выстрелил из пистолета трижды — пули попали в живот, в грудь и в шею. Немец упал уже мертвым. Вражеские пулеметы замолкли. Оказывается, в подвале караулки оставался самый последний, но и он теперь замолчал.
— Спасибо, отец, — сказал кто-то из десантников, хлопнув Липшица по плечу.
— Не отец, а комиссар, — ответил он строго, оборачиваясь.
— Простите, товарищ Липшиц, — пробормотал молодой боец, совсем еще мальчишка на вид.
«Шестой сегодня, — подумал политработник, глядя на убитого им немца. — Или седьмой? Сбился со счету».
Он знал, что в свободное время снова будет писать письмо мертвым друзьям и сыну, замученному гитлеровцами. И в этом письме обязательно попросит у них прощения — за то, что стал таким. За то, что не может остановиться в своей мести. За то, что убивает без сожаления. За то, что привык к смерти.
— Товарищ комиссар, — обратился к нему молодой десантник, — полицаи в плен сдались. Что с ними делать?
За караулкой сбились в кучу пленные — пятеро парней с поднятыми руками. Некоторые плакали, просили пощады. Липшиц посмотрел на них внимательно. У одного на шее висел нательный крест — значит, православный, верующий. У второго — аккуратная форма, начищенные сапоги, сытая рожа. Явно их командир.
— Где служили? — спросил Липшиц.
— У немцев в полиции, — ответил сытый, опуская глаза. — Нас заставили. Силой.
— А над советскими людьми почему издевались?
Пленный молчал. Липшиц повернулся к десантнику.
— Мое мнение — предателей не жалеть. Они хуже немцев. Немец воюет за своего фюрера. А эти — против своей Родины за кусок хлеба. Он отошел, не дожидаясь ответа.
Через полминуты за караулкой грохнули автоматные очереди и раздались приглушенные вскрики. Но Липшиц даже не обернулся. Ему не хотелось смотреть на трупы полицаев.
В бараках для военнопленных стоял адский шум. Узники, услышав стрельбу, начали ломать двери. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал от неожиданной надежды.
— Открывайте! — били они кулаками в доски. — Свои! Свои пришли!
Владимир Смирнов отстрелил навесной замок, распахнул дверь.
— Выходи! — крикнул он. — Все свободны!
Люди валили наружу — обмороженные, оборванные, с ввалившимися глазами. Одни что-то кричали, другие — плакали. Некоторые подбегали к десантникам, обнимали их, благодарили.
— Сыночки, — бормотал пожилой красноармеец в рваной шинели, — родные, спасители наши… Оружие есть в цейхгаузе. Дайте нам. Мы с вами пойдем, отомстим немцам!
— Вам всем еще фильтрацию пройти нужно, — Смирнов отстранил его, но мягко. — Потом определимся, кто может дальше воевать, а кто эвакуируется в лес, к партизанам.
Полицаев, которые пытались затеряться среди освобожденных, Смирнов вычислял быстро — по сытым рожам и по добротной одежде без дыр и заплаток.
— Этих — в расход, — приказывал младший лейтенант госбезопасности своим десантникам-автоматчикам.
Полицаев тут же ставили к забору, расстреливали без суда и следствия. Трое попытались бежать — их догнали длинными очередями, добили прикладами.
— Ни одного предателя от меня не уйдет, — процедил Смирнов, внимательно вглядываясь в лица освобожденных, только что ставших свидетелями очередного расстрела.
Смирнов с бойцами подошел к воротам следующего барака, отстрелил замок, откинул засов. Двери со скрипом распахнулись. Наружу, щурясь от света, выходили люди. В рваных шинелях, в телогрейках, в одном исподнем. Сначала — по одному, недоверчиво оглядываясь. Потом — толпой, с криками, слезами, молитвами.
— Свои! Наши пришли! — кричал кто-то в толпе. — Слава красноармейцам! Смерть фашистам!
Один из них, тощий, но бойкий, говорливый, который кричал приветствия громче всех, вышел из второго барака, шатаясь, щурясь от света костров. Фуфайка на нем висела лохмотьями, шапки не было — голова обмотана какой-то тряпкой. Но глаза — бешеные, с той искрой, которая бывает у людей, прошедших ад и оставшихся в живых.
Он увидел бойцов Ловца и десантников Кравченко в белых маскхалатах — и не поверил сначала. Потом подошел к одному из освободителей, тронул за плечо.
— Свои, — сказал десантник, хлопнув его по плечу. — Мы здесь. Теперь вы свободны.
Освобожденный узник споткнулся, неловко сел в снег, но засмеялся. Потом вскочил и, подбежав к костру, который горел в железной бочке, протянул руки к огню.
— Жратва есть? — спросил он хрипло. — Я вторые сутки не жрал… Кишки к позвоночнику присохли.
Ему сунули сухарь и кружку горячего чая, налитого из трофейного термоса. Он схватил, обжегся, но не выпустил посудину из рук.
— Товарищ командир, — обратился он к подошедшему Смирнову. — Возьмите меня. Я воевать смогу. Я еще фашистов поубиваю.
— Ты кто такой? — спросил Смирнов, оглядывая его.
— Я сапер, в 33-й армии воевал. Ефрейтор Иван Шмелев. 338-я стрелковая дивизия, 2-й отдельный саперный батальон, — он вдруг оживился, заговорил быстро, захлебываясь словами, как будто ему надо было выплеснуть все, что накипело. — Так я ж случайно в плен попал! Нас послали проволочное заграждение снять. Мы выползли на серединку речки Угра, а там как немцы начали по нам долбить! Лед стал раскалываться. И наши рванули кто куда. Все вокруг попуталось. Побежали мы куда-то в атаку за своим взводным. А там берег крутой был и ледяной, с откоса немцы из пулеметов стреляли. Вот и залегли наши. И я пополз. А перед глазами только валенки тех, кто впереди упал и не шевелился. И вдруг взорвалось что-то и оглушило меня. Когда очнулся, немцы меня и других контуженых повязали уже. Так я в плену и оказался.
Майор Васильев попал в плен не из-за глупости и не из-за трусости. Скорее — из-за упрямства, от нежелания убегать. И по причине неудачно сложившихся обстоятельств. Лошадь под ним убили, а пешком в чистом поле от немецких пехотинцев, развернутых в цепи, убежать спешенному кавалеристу непросто. Особенно, если контузило близким разрывом снаряда, убившим только что твоего коня осколками… Потому он, — командир эскадрона, дважды раненый и контуженый на этой войне, с орденом Красного Знамени на гимнастерке, — лежал в снегу у лошадиного трупа и стрелял из нагана, когда немцы подошли вплотную.
— Рус, сдавайся! — кричали они, направляя стволы карабинов в его сторону.
Васильев хотел застрелиться. Для этого специально оставил один патрон в барабане. Он приложил дуло к виску и вспомнил семью. Жену, которая ждала в Москве. И мать, старую и больную. И дочек 15 и 17 лет. И сына, который служил при штабе генерала Ефремова. Он мысленно попрощался со всеми. Но револьвер подвел, не выстрелил, дал осечку.
На майора накинулись немцы, сильно избили. Прикладами по ребрам, сапогами по лицу. Потом связали, бросили на телегу и повезли в лагерь. Не убили только по той причине, что за пленение красных командиров немецким пехотинцам полагалось поощрение.
Лагерь на вырубке у железной дороги оказался адом. Бараки — на сто человек, но набивали по двести. Спали вповалку, на голых досках, без одеял. Кормили раз в день — баландой из гнилой картошки или просто кипятком с горсткой пшена.
Васильев не сломался. Он был кадровым офицером, служил давно, прошел Халхин-Гол и Финскую, знал, что такое война, голод и холод. Он учил молодых — тех, кто попал в плен и терял надежду.
— Держитесь, — говорил он, сидя на нарах после работы на лесоповале. — Держитесь, братцы. Наши придут. Не бросят.
— Когда же придут? — спрашивали его.
— Скоро. Я знаю.
А он не знал. Просто надеялся.
На работу их выгоняли каждый день — валить лес, грузить бревна на платформы. Эсэсовцы из зондеркоманды охраняли с собаками, били прикладами, за малейшую провинность ставили на снег коленями на несколько часов. Некоторые не выдерживали, падали лицом в снег, и их добивали тут же, не заботясь о похоронах.
Васильев пока выдерживал, но понимал, что долго в таких условиях не протянет. Он считал дни. Правда, долго ждать не пришлось. Сначала поздним вечером в лагере поднялась какая-то суета. Те, кто знал немецкий, говорили, что слышали фразы про нападение в лесу на патруль. Мол, нашли всех патрульных мертвыми.
Узников сразу заперли в бараках, а в лагере усилили охрану. Обычно, только на одной вышке ночью дежурил пулеметчик. Но тут выставили сразу троих: на всех трех вышках по одному. А еще откуда-то со стороны железной дороги немцы для усиления пригнали танк «тройку», загнав его в ангар с той стороны, где находилась автомастерская при лагере. И вот под утро раздалась стрельба.
Он проснулся от выстрелов и близких взрывов гранат.
— Наши! — крикнул кто-то в темноте. — К нам на помощь ломятся!
Васильев не поверил, сначала подумал, что полицаи подняли мятеж. Но потом услышал армейскую речь. Матерную, злую, свою, которую ни с чем не спутать.
— Твою мать, Панасюк, прикрой на правом фланге! Не брать пленных! Освобождать наших!
— Вставайте! — заорал Васильев, поднимая соседей по нарам. — Вперед, братцы! Свои идут!
Двери барака вскрывали снаружи. Доски трещали под тяжелыми ударами. Потом кто-то отстрелил замок.
— Выходите! — крикнули им.
На пороге стоял боец в белом маскхалате, с «папашей» в руках.
— Живей! — крикнул он. — Немцев еще не добили. Кто может идти — за мной наружу!
Васильев вышел в тамбур первым.
— Кто такие? — спросил он бойца.
Тот ответил:
— Десантники мы. Десантура.
Майор Васильев кивнул, вышел на воздух. Их третий барак стоял с краю возле проволочного забора из колючей проволоки в два ряда. Теперь в ней зияли прорехи, явно проделанные профессионально с помощью кусачек.
— Эй, — окликнул его негромко знакомый голос, — ты кто такой, не Васильев ли?
Кавалерист обернулся. Возле дыры в проволочной ограде стоял знакомый командир. Время словно остановилось. Ловец был в маскхалате, с немецкой овчаркой у ноги, с необычно длинной винтовкой «СВТ» в руках. И он смотрел на Васильева так, будто увидел призрака.
Они стояли друг напротив друга — майор кавалерии, исхудавший, обросший щетиной, в рваной шинели с чужого плеча, и человек, который вывел его сына и всю армию генерала Ефремова из окружения.
Воспоминания нахлынули — недавние, всего лишь из конца февраля и начала марта, когда 33-я армия выходила из котла по пути, проложенному отрядом Ловца.
Васильев вспомнил: морозное утро, деревня Прудки, колонны усталых, обовшивевших, голодных бойцов, которые тянулись на восток, опираясь на винтовки. На волокушах — раненые. У многих — трофейные немецкие карабины. У некоторых вместо оружия одни лишь лопаты. Но глаза у всех горели надеждой.
Он тогда привел свой эскадрон по приказу генерала Белова, — второй из группы полковника Баранова. Но сам Баранов с первым эскадроном уехал к штабу Ефремова, оставив Васильева с одним эскадроном прикрывать фланг прорыва от немецкой пехоты с танками…
— Здравствуй, Епифанов! — крикнул он радостно, увидев Ловца.
— Михаил Семенович? Ты как здесь оказался? — спросил Ловец удивленно.
— В плен к немцам угодил, — ответил Васильев, и голос его дрогнул. — Как видишь.
Ловец шагнул навстречу, перекинул винтовку за спину, обнял недавнего узника, воскликнув:
— Рад видеть живым, майор!
— Да, жив я, Николай, только в плен попал, — усмехнулся Васильев. — Но, не я один. Много нас здесь таких собралось.
— А я думал, что не встретимся уже, — сказал Ловец. — После того, как мы разошлись в Прудках, я слышал, что твой эскадрон героически погиб, прикрывая отход основных сил армии Ефремова…
Васильев покачал головой, проговорив:
— Нет, Николай, не все в тот день погибли. Но в этот лагерь только меня из всего эскадрона попасть угораздило…
Рекс подошел к Васильеву, обнюхал, посмотрел в глаза. На боках у собаки застыла запекшаяся кровь. Но раны, кажется, не представляли опасности. Майор погладил овчарку, привычным жестом потрепал по холке, почесал за ушами, как тогда, в Прудках. Собака не отстранялась, признала за своего.
— Пес помнит меня, — удивился Васильев.
— Он всех помнит, — ответил Ловец, улыбаясь. — У него память лучше, чем у нас с тобой.
Бой закончился, а на востоке занимался рассвет. Небо из темно-синего стало серым, потом розовым. Свежий снег, выпавший накануне, искрясь, отражал первые лучи солнца, которое еще не взошло полностью, но уже пробивалось лучами сквозь рваные кучевые облака. Утро нового дня войны только начиналось. А посередине лагеря на плацу уже выстраивались в отряды недавние военнопленные. Почти шестьсот человек. Изможденные, больные, обмороженные. Но живые.