Павел Ветров, едва подкрепившись, уже лазил по соснам вместе со своими помощниками, натягивая антенну. Связисты из его взвода, молодые, но уже обстрелянные парни, все умные, из бывших студентов инженерных специальностей, помогали ему растягивать провода повыше, ловко карабкаясь на стройные стволы промороженных сосен с помощью «когтей», надеваемых на обувь.
Рекс бродил в сторонке и внимательно следил за их возней, поворачивая голову на звук очередной команды.
— Выше, выше поднимай! Чтобы свободно между кронами провод тянулся, — командовал Ветров, сидя на толстом суку и закрепляя конец антенны к стволу. — А то устойчивой связи не будет. Рация у нас мощная, но без хорошей антенны — как без рук. Тут еще здешние связисты ошиблись в том, что на елки антенны покидали. А елки эти стоят низко во впадине оврага, потому устойчивого сигнала не получается. Надо крепить на сосны. Да повыше.
— И что, теперь связь достанет до Москвы? — спросил снизу один из десантников 214-й бригады, наблюдавший за работой связистов.
— Не только до Москвы, — усмехнулся Ветров. — Мы, если надо, и до самого Берлина достанем. Только пока не надо.
Десантники засмеялись. Шутка была из разряда «окопного юмора», но с горчинкой — до Берлина еще очень далеко, и каждый это понимал.
Вскоре из главной рации, которую установили и настроили в штабной землянке, раздалась долгожданная морзянка. Шифровки пошли друг за другом в обе стороны. И сам Ветров, внимательно слушая в наушниках, едва успевал их записывать и расшифровывать, не забывая и отправлять шифрованные донесения в Центр. Связь наладилась в полном объеме.
Заодно умелые связисты Ветрова наладили в штабе и обычное радио. Голос из динамика был далеким, пробивался сквозь шипение и треск помех, но это был голос с Большой земли. Голос, которого десантники не слышали все последние недели. Голос, который означал, что они не забыты, что о них помнят, что их ждут.
Новость разнеслась по лагерю мгновенно. Люди выходили из землянок, бросали свои дела, толпились у штаба, прислушиваясь к потрескиванию репродуктора, вынесенного наружу. Кто-то подпевал бодрым маршам, которые транслировало радио, кто-то просто улыбался, впервые за долгое время.
— Связь есть! — кричали десантники, хлопая друг друга по плечам. — Радио работает! Теперь мы не одни!
Казанкин, выбравшийся наружу из штабной землянки, сдержанно улыбнулся, но в глазах его стояло облегчение. Командир корпуса не показывал виду, как тяготило его отсутствие связи с Центром все эти последние дни, но Ловец видел — этот немолодой человек словно сбросил с плеч тяжелую ношу.
— Молодцы ваши связисты, товарищ Епифанов, — сказал Казанкин. — Теперь дело пойдет быстрее.
— Рады стараться, товарищ полковник, — ответил попаданец, прекрасно понимая, что означает надежная связь для успеха десантников в тылу врага.
Комиссары тоже взялись за привычную работу сразу же. Политинформации в десантных частях не было уже больше недели — радисты не могли поймать ни одной волны, батареи сели, а те газеты, что привозили партизанам Жабо с Большой земли на самолетах, всегда оказывались уже устаревшими, пока попадали к десантникам окольными путями. Потому актуальной информации в частях просто не было. Теперь же, когда связь наладили, заработала и привычная машина агитации и пропаганды.
Бригадный комиссар Оленин, до того молчаливый и хмурый, оживился. Он записывал сводки Совинформбюро, которые передавали по радио, размножал их, переписывая от руки, раздавал политрукам десантных полков и батальонов.
— Товарищи бойцы! — громко вещал Оленин, глядя в переписанные сводки в кружке десантников, собравшихся у костра на обед. — 'За истекшую неделю наши войска вели упорные бои с противником на всех фронтах. Особенно ожесточенные — на ржевско-вяземском направлении. Немецкие войска несут большие потери в живой силе и технике. За истекшие сутки нашей авиацией уничтожено и повреждено 87 немецких автомашин с войсками и грузами, 115 повозок с боеприпасами, 3 автоцистерны с горючим, 20 орудий, 18 зенитно-пулеметных точек, 31 миномет, взорваны склады с боеприпасами и склады с горючим, рассеяно и частью уничтожено до пяти рот пехоты противника, подбиты 3 самолета.
За последние два дня наши части, действующие на отдельных участках Ленинградского фронта, уничтожили свыше двух тысяч вражеских солдат и офицеров. Артиллерийским огнем и действиями разведывательных групп разрушено 12 блиндажей, 15 землянок и 3 наблюдательных пункта противника. Уничтожено 4 танка, 2 полевые артиллерийские батареи, 2 противотанковых орудия, 12 станковых пулеметов и склад боеприпасов. Захвачены трофеи: 8 орудий, 25 пулеметов, 15 минометов, 9 противотанковых ружей, 28 автоматов, 5 радиостанций, 20000 винтовочных патронов, больше тысячи мин, полтысячи ручных гранат, ракет и другого военного имущества.
Одна наша часть на Юго-Западном фронте в результате упорных боев с противником заняла три населенных пункта. Захвачены 2 танка, 4 орудия, 10 пулеметов, 88 винтовок и 140 ящиков патронов. На поле боя остались сотни вражеских трупов. Подразделение лейтенанта Полищука после упорного боя выбило немцев из деревни С. Товарищ Полищук в этом бою меткими выстрелами из винтовки уничтожил 8 гитлеровцев. В ходе боя на отважного лейтенанта напала группа немецких автоматчиков во главе с офицером. Выстрелом в упор Полищук убил офицера, схватил его автомат и, открыв огонь по вражеским автоматчикам, обратил их в бегство'.
Десантники слушали, раскрыв рты. Даже те, кто обычно скептически относился к политинформациям, сейчас глотали каждое слово. Потому что это были не просто слова — это были вести с Родины, от тех, кто остался там, за линией фронта.
— А на Москву немцы больше не попрут? Как вы думаете? — тихо спросил молодой десантник.
— Что значит — попрут? — возмутился политрук. — Москва стояла, стоит и будет стоять! Немцев отогнали от столицы еще в декабре. Надежно отогнали.
— Почему же тогда мы здесь? — спросил другой.
— Потому что здесь — все еще сохраняется немецкий ударный кулак, — ответил Оленин. — Вот потому здесь мы немцев с тыла бьем. Не даем им этот ударный кулак укреплять, чтобы и не подумали в сторону Москвы ударить. И наша задача — не позволить немцам перебрасывать резервы, перерезать им дороги, взрывать мосты, по которым они везут подкрепления. Каждый из вас, товарищи, — это гвоздь в крышку немецкого гроба. Запомните это.
Десантники притихли, больше вопросов не возникало. Они понимали, что комиссар говорит правду. Если не они остановят этот самый немецкий кулак, занесенный над Москвой на Ржевско-Вяземском выступе, то кто, кроме них?
В это время в штабной землянке собрались командиры. Комкор Казанкин. Новый начальник оперативного отдела его штаба Кравченко, назначенный на замену недавно пропавшему без вести на самолете при попытке связаться с Большой землей по воздуху. Особист Салов. И, разумеется, новоприбывшие Ловец, Липшиц и Смирнов. В углу возле рации по-прежнему дежурил Ветров. Карты местности лежали на столе, подсвеченные керосиновой лампой. Снаружи в овраге слышались голоса десантников — они переговаривались, смеялись впервые за долгое время.
— Отлично, что связь наладили, — сказал Салов. — Молодцы ваши связисты. Теперь мы слышим Центр, и Центр слышит нас.
— А почему вы не слышали раньше? — спросил Ловец. — Я понимаю, что батареи сели. Но неужели вы не пытались отправить связных за эти две недели?
Салов помрачнел.
— Тут, товарищ майор, дело похуже, чем просто батареи, — ответил он. — Когда мы высаживались в январе, несколько радистов вместе с рациями и таблицами кодов попали в плен. Приземлились они не в расчетных местах, а прямо на головах у немцев. Часть их немцы перебили, но некоторых взяли живыми.
— И кто-то заговорил? — спросил Липшиц.
— Мы подозреваем, что да, — кивнул Салов. — Единую таблицу радиосигналов, которую утвердили в январе перед началом операции, пришлось срочно менять. Немцы ее, скорее всего, расшифровали или получили от перебежчиков.
— А что же новая таблица? Она тоже до вас не дошла? — спросил Ловец.
— Не дошла, — ответил Казанкин. — Ее вручили начальнику штаба 250-го полка. Он вылетел с Большой земли к нам сюда, в немецкий тыл, — и пропал без вести вместе с самолетом. Из-за отсутствия связи мы и не смогли наладить взаимодействие с 50-й армией при попытке прорваться через Варшавское шоссе.
В землянке повисла тяжелая тишина. Сбитый самолет, погибший начальник штаба, отсутствие связи, повлекшее потери, которых можно было избежать, если бы не роковое стечение обстоятельств.
— А вы не пробовали наладить связь через аэродром? — спросил Липшиц. — Через легкие самолеты, которые к вам все-таки иногда прилетают?
— Пробовали, — ответил Кравченко. — Когда на наш аэродром сел очередной У-2, Казанкин отправил с ним прежнего начальника оперативного отдела. С донесением в штаб Западного фронта.
— И что? — спросил Ловец, хотя уже понял, каким будет ответ.
— Самолет не долетел, — тихо сказал Казанкин. — Тоже пропал без вести. Совсем недавно. Пятнадцатого марта. Сгинул где-то в заснеженных просторах. Хорошие были ребята тот летчик и начальник оперотдела. Молодые. У обоих жены остались, дети.
Все помолчали. Никто не знал, что сказать. Потери на войне случаются каждый день, но терять людей вот так, — где-то на необъятном просторе без шанса найти и хотя бы достойно похоронить, — было особенно горько.
Салов, чтобы разрядить обстановку, постучал пальцем по лежащей на столе радиограмме, только что полученной и расшифрованной Ветровым.
— Есть и хорошие новости, — сказал он. — Наш Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин подписал приказ. Товарищу Казанкину присвоено звание генерал-майора.
— Поздравляю, товарищ генерал-майор, — Ловец первым протянул руку. Следом — Липшиц, потом остальные.
Александр Федорович, — теперь уже генерал-майор, — пожал руки, но улыбка его была сдержанной.
— Спасибо, товарищи, — сказал он. — Только вот немцы поздравлять будут по-своему. Они атакуют наш периметр по всей линии. Бои уже вторые сутки не стихают.
— Линия обороны у вашего корпуса слишком длинная, — заметил Ловец, глядя на карту. — Тридцать пять километров.
— Тридцать пять, — подтвердил Казанкин. — А людей — меньше двух с половиной тысяч осталось в строю после неудачной попытки прорыва навстречу 50-й армии. Теперь получается, что на километр — меньше роты. Сил не хватает.
Ловец подошел к карте.
— Надо сокращать линию фронта, — уверенно сказал он. — Уходить с тех участков, где немцы сильно укрепились, и концентрировать силы там, где позиции будут выгоднее. Нужно грамотно использовать рельеф и высоты для создания опорных пунктов.
— Но, нам же приказали активизировать диверсии, а не отсиживаться в обороне, — заметил Кравченко.
— Отсиживаться не надо. Но и нахрапом ничего добиться не получится. Только потери увеличатся. Диверсии будем производить осторожно, но эффективно. С помощью тактики просачивания, — объяснил Ловец. — Мой отряд готов организовать взрывы мостов на дорогах, по которым идет снабжение. Если немцы останутся без подвоза боеприпасов, они не смогут долго держать оборону.
— Это легко говорить, — вмешался Салов. — А немец — он не дурак. Он тоже готовится.
— Что вы имеете в виду? — спросил Липшиц.
Салов развернул карту местности южнее Вязьмы.
— По линии особого отдела Угрюмов только что передал мне шифровкой. Его агентура докладывает: немцы готовят большую операцию против партизан. Называют ее «Мюнхен». Начало — уже завтра, 19 марта. Фон Браухвиц, начальник службы Абвера при штабе в Вязьме, лично разрабатывает.
Услышав новость, попаданец подумал о том, что Угрюмов использует сведения из его смартфона достаточно эффективно. Вовремя вскрыть подготовку немцев к операции «Мюнхен» — это дорогого стоит.
— И куда они ударят? Есть данные? — спросил Казанкин.
— Собираются двинуться на Ельню. Пока известно не все, — ответил Салов. — Но то, что ударят серьезно, — сомнений нет. Формируют особый корпус из пехоты и танков. Две танковых дивизии, одна пехотная. Артиллерия, авиация. Цель — очистить тылы от партизан, от десантников и конницы Белова раз и навсегда.
Казанкин задумался, постукивая пальцами по столу.
— Значит, времени у нас мало, — сказал он. — Если немцы начнут операцию и в нашем направлении, то они, считай, скуют нас со всех сторон. Мы не сможем ни прорваться, ни даже обороняться нормально, потому что тяжелого вооружения у нас нету.
— Потому и надо бить первыми, — сказал Ловец. — Не дать им сосредоточиться. Взорвать мосты, перерезать дороги, нападать на штабы, дезорганизовать их управление. Пусть думают, что мы везде. Но я уверен, что сюда они со своей операцией «Мюнхен» не нагрянут.
— А если они после Ельни ударят на Дорогобуж? — спросил Оленин. — Там же партизанский край и главные тыловые базы у самих партизан и у корпуса генерала Белова.
— Значит, надо предупредить Белова, — ответил Казанкин. — Чтобы готовился к обороне.
Салов сообщил:
— Угрюмов уже предупредил. И Белова, и Жабо. У кавалеристов и партизан есть силы, чтобы сопротивляться в том районе между Дорогобужем и Ельней. Даже несколько танков у них там имеются. А вот нам что делать, если немцы попрут на нас еще и целым корпусом?
— Сюда не пойдут, — заверил Ловец. — И потому у нас еще есть время, чтобы выполнить боевую задачу до начала распутицы.
— Почему вы так уверены? — недоверчиво спросил Салов.
— Потому что сил у немцев не хватит на все направления сразу, — ответил попаданец.
В это же время, в десятках километров к северо-западу в штабе вермахта в Вязьме майор Густав фон Браухвиц докладывал генералу Вальтеру Моделю.
— Операция «Мюнхен» начнется девятнадцатого марта, как и планировалось, — говорил он, водя указкой по карте. — Первый удар — от станции Починок на Ельню. Цель — ослабить давление на наш гарнизон и очистить прилегающие районы от партизан, от русских десантников и конников.
— А потом? — спросил Модель, не поднимая головы и поигрывая своим моноклем.
— Потом наступление развернется от Ельни к Дорогобужу, — ответил фон Браухвиц. — Там наш особый корпус «Хаазе» соединится с войсками, которые идут от железной дороги Смоленск — Вязьма. В треугольнике между Смоленском, Ельней и Дорогобужем остатки партизан будет нетрудно окружить и уничтожить.
— Вы в этом уверены, майор? — Вальтер Модель поднял на докладчика тяжелый взгляд. В глазах генерала читались строгость и недоверие.
— Так точно, герр генерал, — ответил фон Браухвиц, стараясь говорить уверенно. — Партизаны не ожидают удара от Ельни. И если мы перебросим туда силы…
— А что десантники? — перебил Модель. — Как там 4-й воздушно-десантный корпус русских? Их основные силы тоже в этом треугольнике?
Фон Браухвиц помедлил.
— Нет. Основные силы десантников блокированы в лесах западнее Юхнова. Они не смогут прийти на помощь партизанам. У них своих забот хватает. Мы атакуем их со всех сторон каждый день.
— А если они все-таки прорвутся? — спросил Модель. — Если соединятся с партизанами?
— Это невозможно, — ответил фон Браухвиц. — У этих десантников нет связи с Большой землей, нет резервов, нет боеприпасов, нет продовольствия. У них большие потери. Они окружены и обречены. Скоро снег начнет таять, и они утонут в болотах.
Вальтер Модель посмотрел на него долгим взглядом через монокль.
— Надеюсь, вы правы, майор. Это ваш последний шанс проявить себя. Потому что, если вы снова ошибаетесь… — генерал не договорил, но по его интонации фон Браухвиц и так понял, что с ним сделают в случае провала.
Он вышел из кабинета, чувствуя на спине тяжелый взгляд генерала. На улице было холодно, морозный ветер гнал поземку. И даже в помещениях штаба, хорошо протопленных печками, майор ощущал этот неприветливый угрюмый холод чужой земли. Он подумал: «Неужели я снова ошибаюсь?» Дурное предчувствие не покидало его.
Фон Браухвиц не знал, что Белов, Жабо и партизаны уже предупреждены. Что об операции «Мюнхен» советскому командованию все известно заранее. Что маршруты выдвижения войск, участвующих в предстоящей операции, уже заминированы. Что в лесах под Юхновым у десантников снова налажена связь с Центром. Что отряд диверсантов под командованием Ловца готовится нанести удар по самым уязвимым местам немецких коммуникаций.
Настоящее противостояние в немецком тылу с советскими десантниками только начиналось. Попаданец собирался задействовать эту силу в своих интересах в полном объеме. И он не сомневался, что ошибки будут стоить оккупантам очень дорого.