Григорий Панасюк, услышав жалобы здешних десантников на отсутствие еды, тут же спросил:

— Как же это у вас еды нету? Вон же пасутся три лошади и две коровы. Разве не еда?

Десантники ответили:

— Это партизаны с нами поделились скотиной. Неприкосновенный запас нашего штаба. Если уж совсем худо будет, тогда под нож пойдут. Сначала коровы. А на этих лошадках мы припасы между частями корпуса перебрасываем на санях, да раненых эвакуируем. Даже не знаем, что без них делать будем.

С приходом новых людей лагерь в овраге ожил, пришел в движение. Десантники, охраняющие штаб своего 4-го корпуса, и бойцы отряда Ловца смешались, сидели у общих костров, делились махоркой, сухарями и трофейными галетами, рассказывали друг другу фронтовые истории.

Пес Рекс, который сначала держался настороженно, быстро стал всеобщим любимцем. Десантники, соскучившиеся по домашним животным, наперебой угощали его кто чем мог — кто сухарем, кто кусочком сала, кто просто гладил по голове, вспоминая своих собак, оставшихся дома.

— Хороший пес, не шумит попусту, — сказал рыжий десантник. — Сразу видно — умный. Не как наши некоторые, которые лают на своих.

— Он эсэсовца в плен взял, — похвастался Павел Ветров, который чувствовал себя героем дня, потому что все тянулись к связисту с Большой земли, как к главному источнику новостей.

— Да ну? — усомнился усатый здоровенный сержант из десантников.

— Честное слово, — подтвердил разведчик Гаспарян с рассеченной правой бровью, перевязанной бинтом наискось. — Я сам видел. Пес прыгнул из-за дерева, немца с ног сбил и руку прокусил, а тот орет, истекает кровью. А мы его — хлоп! — и связали да на волокушу кинули. Теперь в штабе у Жабо сидит, ждет приговора.

Десантники переглянулись. Потом кто-то рассмеялся.

— Ну, ребята, — сказал могучий сержант, — с такими бойцами и собакой нам сам черт не брат. Давай, что ли, знакомиться. Меня дядей Ваней все зовут. А вас как?

— Павел, командир взвода связи, — представился Ветров, пожимая руку сержанту по имени Иван, который назвался дядей Ваней. Впрочем, все его называли именно так за высокий рост и могучее телосложение.

— Арсен, — протянул руку Гаспарян.

— Сергей, — пожал его руку рыжий десантник из местных.

— Чодо, охотник, — кивнул эвенк, тоже присев к костру. Десантники не стали уточнять на кого он охотится. Но его особая удлиненная винтовка с оптическим прицелом сразу вызывала уважение.

Рукопожатия были крепкими. Война сближала незнакомых людей быстрее, чем годы мирной жизни.

* * *

Клавдия сидела у костра вместе с другими десантниками.

— А правда, что ваш командир видит в темноте? — спросил молодой парень, тот самый, что помог ей подняться, когда поскользнулась на склоне. — Нам партизаны рассказывали, что он через минные поля в темноте проходит.

— Нет, у него зрение обычное, — ответила Клавдия. — Просто у него собака обучена мины находить. Немецкая овчарка. Мы за ней шли след в след.

— А что ж у нас таких удивительных собак нет? — спросил десантник.

— Есть и у нас, — усмехнулась Клавдия. — Только не хватает на всех. Война, она большая. А служебных собак дрессированных для того, чтобы мины находить — мало.

Десантник задумался, потом спросил:

— А что сам Ловец? Он смерти совсем не боится? Слухи ходят, что не берут его пули.

Клавдия посмотрела на огонь.

— Все смерти боятся, — сказала она тихо. — Только он умеет действовать очень осторожно. Старается не подставляться под пули. Да и не имеет он права показывать свои боязни при подчиненных. Он же командир.

Подкрепившись у костра нехитрой походной едой, — жидким супом, разведенным из концентрата, который десантники делили с гостями, — Клавдия поинтересовалась, как обстоят дела с медицинской службой в корпусе.

— А где у вас тут госпиталь? — спросила она, оглядывая лагерь вокруг штаба. — Раненых куда свозите?

Десантники, сидевшие у костра, переглянулись. Сержант с обветренным лицом тяжело вздохнул, помешивая угли в костре длинной веткой.

— Нет у нас при штабе госпиталя, сестра, — сказал он глухо. — Точнее, был. Но теперь — нет.

— Как это — нет? — Клавдия нахмурилась. — А раненые? Их же куда-то девать надо?

— Да, эвакуировать приходится, — ответил молодой десантник, тот самый, рыжий и конопатый, что помог ей подняться на заледеневшем склоне. — Только не сюда. Лечить их здесь некому. Начальника нашей медслужбы убили. А с ним — почти всех врачей. Остальных мы к партизанам отправили. У них сейчас располагается наш лазарет. Я тоже санинструктор, как и вы. Студентом мединститута был до войны. Анатолием меня зовут. Сам в том бою находился при госпитале и все видел…

Клавдия замерла. Рядом с костром притихли и другие бойцы — и свои, и местные десантники.

— Рассказывайте, Толик, — попросила Клавдия тихо. — Как так вышло?

— Было это совсем недавно, в начале марта, — начал молодой санинструктор. — Бои за Ключи шли жестокие. Наши тогда вперед выдвинулись от Ключей, ближе к Варшавскому шоссе пытались пробиться. А в самих этих Ключах санитарная служба нашей бригады развернула полевой госпиталь в большом доме на окраине. В бывшей даче какого-то богатея. Как раз там, где было сподручнее — и к передовой близко, и от обстрелов, вроде бы, подальше. Так поначалу казалось. Все тогда надеялись, что еще немного, и прорвемся мы, а навстречу нам двинется 50-я армия. Да все пошло наперекосяк. Немцы поднажали. Танки на Варшавское шоссе подтянули. Так вот. Командовал в том госпитале военврач второго ранга Исаев. Очень хороший был человек. Лучшим хирургом считался во всем нашем десантном корпусе. В тот день бой за Ключи как раз в самом разгаре был. Немцы подтащили артиллерию и давай лупить по деревне. Снаряды, мины — все по нам летело. Внезапно и лазарет наш накрывать стало. Не прямыми попаданием, но очень близко бахало. Окна выбило вместе со ставнями и рамами, крыша разлетелась. Пол заходил ходуном. Осколки насквозь пролетали через тонкие стены дачных построек. И почти весь медицинский персонал, кто в тот момент был в доме, выбыл из строя. Кого наповал убило, кого ранило. Только меня не задело и еще двоих санитаров. Повезло, наверное. А из врачей в живых один только остался. Сам Исаев. Он тоже был ранен. Осколок попал ему в левый бок. Кровь хлестала, а бинтов и ваты не хватало. Но я был рядом и помог перевязать его. Кое-как остановил кровь. Потом убедил врача прилечь, чтобы не беспокоить рану.

— И что? — спросил подошедший к костру Липшиц. Комиссар тоже хотел послушать рассказ санинструктора.

Толик замолчал, собираясь с мыслями. Потом продолжил:

— Бой шел долго. Немцы атаковали волнами. Но и наши продолжали отбиваться. Отогнали немного фрицев. Во всяком случае, они перестали стрелять в сторону госпиталя. Но раненых в Ключах набралось очень много, их все несли и несли. Когда Исаев увидел, что новые тяжелые прибывают, и некому их оперировать, он приказал мне помочь ему встать. Я ему говорю, мол, не вставайте, товарищ военврач, а то вы истечете кровью. А он мне: «Бойцы истекают кровью прямо сейчас. Им надо помочь в первую очередь».

Клавдия опустила глаза. Она знала это чувство, когда долг сильнее боли, когда надо работать, не обращая внимания на собственные раны. Сама она так делала не раз под вражеским огнем. И она понимала того врача…

— И что было дальше? — спросила она.

— Он встал и начал оперировать, — сказал рыжий санинструктор. — Стоял у стола, держался за край левой рукой, а правой скальпель держал. Первого раненого мы с другим санинструктором подтащили. В живот его ранили, Исаев несколько осколков извлек. И все зашил, как надо. Потом второго приволокли с ранением в грудь. Так Исаев пулю достал, все сделал, как положено. Спас того десантника. Еще нескольких потом раненый врач прооперировал.

— Сколько же их было? — спросил Липшиц.

— После ранения он при мне сделал семь операций, — ответил Толик. — Последнюю — лейтенанту Петрову. Его хорошему другу. Еще до войны они подружились. Так лейтенанту осколки гранаты живот распороли. Кишки вываливались наружу. Исаев побелел, словно простыня стал, когда Петрова раненого увидел. Но зубы стиснул и принялся за дело. Шов за швом, сантиметр за сантиметром — почти все зашил, как полагается. Когда уже оставалось последний шов наложить, Исаев замер, выронил хирургический инструмент, упал прямо на пол. И больше не встал.

Клавдия промокнула глаза рукавом. В горле у нее стоял ком.

— И что, он умер? — спросил Липшиц.

— Скончался по дороге к партизанскому лазарету, — подтвердил Толик. — Мы с другим санинструктором погрузили его на сани, повезли к партизанам, но он так и не очнулся. Всему виной внутреннее кровотечение. Кровопотеря произошла слишком сильная, несовместимая с жизнью.

— А тот лейтенант? — спросила Клавдия.

Рыжий санинструктор, бывший студент, отрицательно покачал головой.

— Тоже не выжил. Слишком тяжелое ранение оказалось. Доктор Исаев его спасти не успел. Себе жизнь не спас, а ему — тоже не сумел. Но… — он запнулся, — он же не знал, что не успеет. Он боролся до конца.

Вокруг костра повисла тишина. Клавдия сидела молча, глядя на огонь. Мысли ее были далеко — там, в разрушенной усадьбе под Ключами, где военврач Исаев упал, не закончив последний шов. А еще она думала о том, как там в бывшей церкви Великополья Маша и Валя, которые остались с той самой Полиной?

— Хороший был человек, — сказал Анатолий. — Мы его похоронили на краю деревни. Под березой. Крест поставили, хоть он и не верующий был. Но мы поставили. Заслужил.

— Заслужил, — повторила Клава.

— Надо бы наградить его посмертно, — сказал Липшиц. — Представление написали?

— Командование, вроде бы, писало, — ответил Толик. — Да только вот связь сейчас с Центром плохая. Ничего не отправить.

— Отправим, — твердо сказал Липшиц. — Я с майором Епифановым поговорю. У нас рация есть. В Москву доложим. Таких людей, как этот врач, нельзя забывать.

Толик кивнул. Клавдия снова утерла глаза рукавом — старалась незаметно, но все равно все видели. Она смотрела на огонь и думала о своем. О том, что война не щадит никого. Она не выбирает, кто будет стоять у операционного стола в чистом халате с запасом стерильных инструментов, а кто — в прожженной шинели, в лесной землянке, при свете керосиновой лампы, с пинцетом и иглой, которые кипятили в походном котелке. В походе все труднее. Оказывать медицинскую помощь тяжелее, а результаты лечения в полевых условиях — непредсказуемы.

Клавдия вспомнила, как начинала, как впервые перевязывала раненого под пулями, — руки ее тряслись, голова отказывалась соображать, а сердце колотилось где-то в горле. Как ее учили на курсах медсестер: главное — не паниковать, помнить, что боец, который лежит перед тобой, доверил тебе свою жизнь. Ты — его последний шанс выжить.

Потом были бои под Вязьмой и окружение. Она научилась не обращать внимания на свист пуль, на вой снарядов, на грохот бомб. Она научилась работать в любых условиях. Днем и ночью. В стужу и в оттепель. Под артиллерийским обстрелом, когда земля ходила ходуном, и под минометным огнем, когда осколки кромсали все вокруг, а разрывы оставляли воронки, похожие на небольшие лунные кратеры.

Сандружинница, санинструктор — это люди, которые лезут в самое пекло, когда даже стрелки на передовой прячутся в окопы и прочие укрытия. А они не прячутся, а примеряются к местности, передвигаются перебежками и ползком, маскируются за кустами, за камнями, за стволами деревьев, за любой неровностью рельефа — и добираются к раненому, который кричит от боли, ругается во всю глотку или просто зовет маму. Она много раз рисковала, прижимаясь к земле, потому что всегда знала, что пуля или осколок не разбирают в кого попасть, — хоть в красноармейца, хоть в гражданского, хоть в санитара. И если ты вовремя не пригнешься, не примешь меры предосторожности — летящий металл тебя настигнет.

Клавдия часто вспоминала свои первые выносы раненых с поля боя. Она была тогда еще неопытной, боялась каждого шороха, каждого разрыва. Но когда перед глазами искалеченный человек, который теряет кровь, и только ты можешь его спасти, страх отступает. Он не исчезает, лишь прячется куда-то в глубину, в подкорку, в самую потаенную часть сознания. Но он не проходит совсем.

А потом, после боя, когда все закончено, он возвращается. И тогда трясутся руки, и некуда деть эту дрожь, и хочется плакать, но нельзя, потому что вокруг люди, потому что ты — санинструктор, потому что на тебя смотрят бойцы и ждут, что ты будешь сильной. И ты не плачешь. Ты улыбаешься. И говоришь всем, что все будет хорошо.

Вынос раненого с поля боя — это целое искусство. Клавдия помнила, как учил их опытный фельдшер, прошедший Финскую: «Запомните, девки, раненый — он как ребенок. Он не может сам нормально двигаться. Вы должны его вытащить, даже если сами ранены. Даже если сил нет. Потому что, если вы его бросите — это предательство. А предателей война не прощает».

И они не бросали. Плащ-палатка, расстеленная на снегу, превращалась в волокушу. На ней, лежа на животе, отталкиваясь локтями и носками сапог, санитарка тянула раненого в укрытие. Иногда — на собственном горбу, если раненый был легкий и не мог идти. Иногда — ползком, метр за метром, сжимая зубы, чтобы не кричать от боли, когда осколок царапал спину или пуля сбивала шапку. А с Клавдией такое происходило уже много раз.

«Используй все, что есть вокруг, — учил ее тот фельдшер. — Каждый кустик, каждая канава, каждый камень, каждое дерево. Они — твоя защита. За ними можно спрятаться, за ними можно отдышаться, за ними можно переждать, когда немного стихнет стрельба. И чем быстрее ты доставишь раненого на медицинский пункт — тем больше у него шансов выжить. Кровопотеря, болевой шок — они убивают. Иногда очень скоро. Потому учитесь действовать быстрее. Бороться за жизнь нужно быстро, чтобы опередить смерть».

Она запомнила слова наставника на всю жизнь. И с тех пор Клава знала: она делает правильное дело. Не геройское, но очень нужное. Она встала от костра, отряхнула шинель.

— Покажите мне место, где предполагалось развернуть лазарет при штабе, — сказала она. — У нас есть с собой кое-какие медикаменты на волокушах. Бинты, жгуты, обезболивающее. Что-то и мы с тобой, Толик, сможем сделать.

— А вы умеете? — спросил рыжий. — Оперировать?

— Умею, — ответила Клавдия. — Не как настоящий военврач-хирург, конечно. Но раны обрабатывать, перевязывать, зашивать, осколки извлекать, если они не слишком глубоко — это я могу.

Анатолий посмотрел на нее с уважением.

— Молодец, сестра. Идем, покажу. Землянку под медпункт соорудили. Только там сейчас пусто. Без врача мы в этот медпункт не стали раненых относить. К партизанам на санях отвозили.

— Теперь можно задействовать, — сказала Клавдия.

Они пошли к дальней землянке, которую полковник Казанкин приказал выделить под медпункт. Сейчас землянка стояла пустая — нары из досок, печка-буржуйка, несколько ящиков с медицинскими принадлежностями, вытащенные из грузовых тюков, сброшенных с самолетов на парашютах из тех, что десантники смогли найти на земле.

Клавдия открыла один. Внутри оказалось целое богатство. Медицинские сумки ПД-1, ПД-2 — парашютно-десантные.

Внутри врачебно-фельдшерской сумки ПД-1 находились новенькие хирургические инструменты, перевязочный материал, которого должно было хватить на целое отделение, и медикаменты для первой помощи: лекарства в порошках и таблетках, ампулы, спирт, йод и прочее полезное.

А перевязочная сумка ПД-2 вмещала дополнительные хирургические инструменты, иглы и нитки для зашивания швов, и еще некоторое количество медикаментов. В других ящиках находились комплекты Б-1 и Б-2. В первом — стерильные перевязочные средства, готовые марлевые повязки, бинты, вата. Во втором — готовые шины для фиксации переломов.

— Да этого хватит, чтобы настоящий полевой госпиталь здесь сделать, — сказала она. — Жаль, что мои помощницы Маша и Валя остались в Великополье. Но я и одна справлюсь, если ты мне помогать будешь.

— Помогу, какой разговор, — сказал рыжий. — Вы только скажите, что делать.

Она кивнула, проговорила:

— Для начала — давай на «ты», Толик. Меня зовут Клавдией. И я не кусаюсь. Надо натаскать воды, дров, растопить печку, бинты подготовить, инструменты прокипятить.

— Сделаем, — бывший студент козырнул ей по-военному и ушел выполнять распоряжения.

А она стояла у входа в землянку, осматривая лагерь при штабе десантного корпуса и прислушиваясь к звукам канонады где-то за лесом. К ней подошел Ловец.

— Липшиц сказал, что ты здесь медпункт организуешь? — спросил он.

— Говорит правду, — ответила Клавдия, не оборачиваясь. — У них тут без врачей беда. Начальника медслужбы убили. Да и сюда они, как я поняла, совсем недавно свой штаб переместили не от хорошей жизни. Вон, слышишь, грохочет за лесом. Там немцы напирают.

— Я знаю, комиссар Оленин рассказал об их положении, — проговорил Ловец. — Про врача Исаева тоже. Тяжелая история.

— Тяжелая, — согласилась Клавдия.

Она повернулась к нему, и в глазах ее стояли слезы — она до сих пор находилась под впечатлением этого рассказа о погибшем враче. И ничего не могла с собой поделать, хотя давно уже, вроде бы, отучилась плакать.

— Ты знаешь, он оперировал, когда сам был тяжело ранен. Семь операций сделал. И умер, когда последний шов накладывал. Это же что такое, Коля? Это героизм? Или безумие?

— И то, и другое, — ответил Ловец. — Это правда войны. Здесь люди не выбирают, когда и как им умирать.

Клавдия вытерла глаза.

— Я не хочу так, — сказала она. — Я хочу жить. С тобой. После войны.

— Я тоже, — проговорил Ловец. — Поэтому будем беречь друг друга. Договорились?

— Договорились, — Клавдия шагнула к нему, прижалась на секунду, поцеловала, потом отстранилась. — Иди, командуй. У тебя дел много. А у меня — своих полно. Вон уже Толик дрова на санках везет.

Тут и Рекс подбежал.

— Ну что, собака, — сказала Клава, погладив овчарку. — Будем работать? Ты поможешь?

Пес вильнул хвостом, показывая всем видом, что понимает шутки. Тут подошел и Толик с дровами.

— А вы надолго к нам, Клавдия? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила она. — Пока отряд Ловца здесь — я тоже здесь. А куда он — туда и я.