Лагерь десантников располагался в глубоком овраге, заросшем вековыми елями. Сверху его не могли заметить даже самые опытные летчики — кроны хвойных деревьев смыкались в сплошной зеленый полог, под которым можно было спрятать целый полк. Ловец, пробираясь между стволами, только качал головой: место выбрали грамотно. Не чета партизанскому Великополью, где немецкие летуны накрыли лагерь с первого захода.

— Сюда, — капитан Кравченко махнул рукой, сворачивая к едва заметной тропе между двух огромных валунов, торчащих из глубокого снега.

За камнями открылся спуск — пологий, замаскированный за еловыми лапами и стволами. Внизу, в овраге, дымили несколько землянок, стояли сани с боеприпасами, бродили несколько лошадей и даже пара коров. Люди в белых маскхалатах сновали туда-сюда — кто-то чистил оружие, кто-то таскал дрова, кто-то просто сидел у костров под елками, грея окоченевшие руки. Рекс вел себя настороженно, но сдержанно. Тихо держался рядом с хозяином, лишь все разглядывал и обнюхивал.

— У вас тут настоящая снежная крепость, — заметил Ловец.

— Не крепость, а нора, — поправил Кравченко. — Крепость немцы разбомбят. А нору не заметят.

Он провел Ловца и комиссара Липшица к землянке, которая стояла чуть поодаль от остальных — побольше, покрепче, с крышей, укрепленной бревнами в два наката. Возле входа дежурили в карауле двое автоматчиков. Лица их выглядели устало, но глаза цепко осматривали каждого входящего. На них тоже уставились с подозрением.

— Командир у себя? — спросил Кравченко после того, как назвал пароль.

— Там, — кивнул один из автоматчиков.

Второй, внимательно разглядывая Ловца, Липшица и овчарку, поинтересовался:

— А это кто такие с вами, товарищ капитан?

Кравченко ответил:

— Свои. Из-за линии фронта. Сейчас от Жабо идут.

Автоматчик помедлил, потом проговорил:

— С собакой в штаб нельзя.

Ловец велел Рексу сторожить снаружи вместе с автоматчиками. После чего они посторонились, пропуская гостей внутрь.

Изнутри землянка казалась даже просторнее, чем снаружи. Вдоль стен — нары, сделанные из досок, застеленные плащ-палатками. В углу — самодельная печка-буржуйка из бочки, раскаленная докрасна. На столе, сделанном из снарядных ящиков, — карты местности, какие-то бумаги и керосиновая лампа с закопченным стеклом.

Людей в землянке было четверо. Полковник Казанкин сидел у стола, подперев голову рукой. Он выглядел старше своих лет — седина на висках, залысины, глубокие морщины, мешки под глазами от бессонницы. Но спокойный внимательный взгляд выдавал в нем человека, который привык принимать решения и отвечать за них.

Рядом с ним стоял невысокий плотный мужчина в такой же белой маскировочной куртке, но с комиссарскими петлицами. Комиссар Оленин — Липшиц сразу узнал его, видел до этого на совещании политсостава. Человек опытный, но себе на уме.

В углу возле рации возился радист: молодой парень с бледным лицом и покрасневшими от недосыпания глазами. Он крутил ручки настройки, но в ответ слышал в наушниках только шипение помех.

Еще один человек уставился на вошедших недобро. Майор с пограничными петлицами, как у самого Ловца и у Жабо. Сухощавый, с цепкими, немигающими глазами, он стоял у стены, скрестив руки на груди, и рассматривал гостей так, будто видел перед собой врагов.

— Значит, вы из-за фронта? — спросил Казанкин, поднимаясь навстречу.

— Да, с той стороны. Майор НКВД Николай Епифанов, — представился Ловец. — Командир диверсионного отряда особого отдела Западного фронта. Прибыл для координации действий.

Александр Федорович Казанкин протянул руку. Рукопожатие было крепким.

— Ждали вас, — сказал он. — Думали, дождемся ли? К нам пройти непросто. Немцы повсюду.

— Мы прошли, — улыбнулся Ловец. — Рад встрече, товарищ полковник. Со мной батальонный комиссар Липшиц, мой замполит.

Казанкин тоже улыбнулся, представил своих:

— Знакомьтесь и с моим комиссаром. Товарищ Оленин, Василий Максимович, член военного совета корпуса.

— Очень приятно, — Оленин кивнул, но руки не протянул.

— Я вас помню, вместе были на совещании в Москве, — сказал Липшиц.

— А я вас что-то не запомнил, — проговорил Оленин, рассматривая Липшица и Ловца с вежливым, но настороженным любопытством.

Радист, сидящий в углу, даже не поднял головы — он был занят своим безнадежным делом, пытаясь настроить неисправную рацию. А майор с пограничными петлицами продолжал сверлить Ловца взглядом.

— А это, — Казанкин повернулся к неприятному майору, — начальник особого отдела корпуса майор НКВД Салов. Илья Андреевич.

Салов шагнул вперед. В его глазах не было ни приветствия, ни радушия. Только холодная профессиональная оценка.

— Епифанов, — сказал он, словно пробуя фамилию на вкус. — Тот самый, который генерала Ефремова из окружения вывел?

— Тот самый, — ответил Ловец, выдерживая неприятный взгляд.

— А мы, знаете ли, наслышаны о ваших подвигах. Майор Жабо о вас рассказывал мне при личной встрече, — Салов многозначительно помолчал, словно бы Жабо мог сказать про Ловца нечто нехорошее. Потом добавил:

— Только в последнее время у нас тут всякое бывало. Провокации, диверсанты, переодетые в нашу форму. Так что вы уж простите, но мы вас проверим. Предъявите документы. И вы тоже, товарищ комиссар.

— Проверяйте, — спокойно ответил Ловец, вытаскивая свое предписание с подписями и печатями Угрюмова из сумки-планшета. — Документы в порядке. Мы — свои.

Салов хмыкнул, но взял бумаги и начал внимательно рассматривать при свете керосиновой лампы. Как только Салов их вернул, не найдя, к чему бы прицепиться, Казанкин предложил им сесть.

— Рассказывайте, — сказал он. — Что там, на Большой земле? Жуков, говорят, новый план готовит? Какая-то новая операция?

Ловец развернул секретную карту, которую принес с собой. На ней были нанесены свежие пометки: красные стрелы ударов, синие — немецкой обороны, черные линии — оборонительные рубежи.

— План такой, — начал он, водя пальцем по карте. — 50-я армия Болдина отвлекает немцев на Варшавском шоссе. 10-я армия Попова наступает южнее, на Милятинский завод. 5-я армия Говорова бьет с северо-востока. А 43-я армия Голубева расширяет коридор, по которому вывели 33-ю.

— Голубев? — комиссар Оленин усмехнулся. — Тот толстяк в полтора центнера, который всегда переезжает вместе с коровами и свиньями? Слышали мы о нем. Все слышали.

— Он теперь у Жукова на контроле, — ответил Ловец. — Коридор прорыва расширил, немцев потеснил. Теперь из кожи вон лезет, чтобы доказать свою преданность. Даже свой штаб вперед перенес. Вместе со всей живностью.

— Надолго ли его усердия хватит? — спросил Оленин.

— На него не надеюсь, — сказал Казанкин. — Но, поживем и увидим, как говорят.

Полковник склонился над картой и поинтересовался:

— А наша задача? Мы здесь, в немецком тылу. Прорваться к варшавскому шоссе не смогли. Перешли к обороне. Немцы напирают со всех сторон. Что вы можете нам предложить?

— Координацию, — ответил Ловец. — Ваши десантники, партизанский полк Жабо, кавкорпус Белова, мой отряд — мы все должны действовать, как единый кулак. Снова ударить на немцев с тыла, когда наши пойдут с фронта. Только не там, где вы пробовали прорваться, а в направлении Милятинского завода. А еще необходимо затруднить немцам переброску резервов. Перерезать коммуникации, взорвать мосты, захватить переправы.

— План интересный, — Казанкин покачал головой. — Только вот выполнять его тяжело. Со снабжением очень плохо. Связи с Большой землей у нас нет уже неделю.

— Батареи сели? — спросил Ловец.

— Не только, — ответил радист, отрываясь от рации. — Они, товарищ майор, нас не слышат. Таблицы позывных и частот изменились, а новые нам не довели. А частоты у наших раций фиксированные. Сначала радиосвязь барахлила, но все-таки пробивалась иногда, а потом — бац! — и вообще пропала. Потому что на другие частоты перевели. А нас не предупредили. Батареи тоже сели, конечно. Мощности не хватает. Вот и нету связи.

Ловец спросил у Казанкина:

— А рации у вас запасные есть?

— Нет. Наш узел связи немцы разбомбили, — командир корпуса вздохнул тяжело, провел ладонью по лицу. — Вот и сидим, будто мы в глухой зоне. Хоть волком вой!

Тут в разговор вмешался Салов.

— Товарищ полковник, — сказал он, — я должен прояснить ситуацию для наших гостей, если вы не против.

Казанкин кивнул.

— Вам, товарищ майор, — Салов повернулся к Ловцу, — надо знать, с чем мы тут столкнулись. Не для того, чтобы вас проверять, а чтобы вы понимали обстановку.

Он подошел к столу, достал из полевой сумки несколько листов бумаги.

— Седьмого марта, — начал он, — перед тем, как немцы пошли в наступление, у нас произошло одно событие. Днем в деревне Преображенское приземлился самолет У-2.

— Наш? — спросил Ловец.

— Наш, — кивнул Салов. — Невооруженный. Пилот предъявил документы, представился делегатом связи из штаба Западного фронта. И привез пакет за подписью самого Жукова.

Казанкин хмуро кивнул, подтверждая.

— В пакете был приказ, — продолжал Салов. — «В связи с тем, что части 33-й армии генерала Ефремова не имеют успеха по захвату города Вязьма, частям 4-го воздушно-десантного корпуса немедленно организовать выход». С указанием маршрутов, точек сбора и сроков выдвижения.

— И что? — спросил Ловец, уже понимая, к чему клонит особист.

— А то, что это была провокация, — сказал Салов. — Хорошо продуманная, с почти настоящей печатью, с почти настоящими подписями. Если бы мы поверили — вывели бы корпус на маршруты, где немцы подготовили засады. И перебили бы они нас всех.

— Как вы поняли, что провокация? — спросил Ловец.

— Летчик показался подозрительным, — ответил Салов. — Он знал все наши пароли. Но он не знал одного: адресов наших аэродромов в Подмосковье. Начал путаться, давать неверные сведения. А шифровальщик заметил еще одну странность. У делегата связи, доставившего пакет, на ногтях остались следы лака. Женского. Аккуратные такие, розоватые.

Ловец усмехнулся.

— И что, советский командир с накрашенными ногтями не вызвал подозрений сразу?

— Вызвал, — признал Салов. — Но не у всех. Люди устали, все хотят домой. Приказ об отходе — это шанс выжить. За него хватаются, как утопающий за соломинку. Не до ногтей.

Казанкин подал голос:

— Мы отправили запрос в Москву. Через партизан, через связных от Жабо, через все каналы, какие только были. Ответ пришел через сутки. «О каком выходе идет речь? — спрашивали в штабе фронта. — Выполняйте ранее поставленную задачу».

— А летчик, — спросил Ловец, — что с ним?

— Арестовали, — ответил Салов. — Он, кстати, оказался настоящим нашим летчиком. Бывшим нашим. Его сбили еще в январе под Гжатском и взяли в плен. В лагере немцы его обработали, завербовали, отправили на задание — и вот он, с поддельным «важным пакетом», у нас в гостях. И так свою роль играл, как настоящий артист, словно смерти не желал нашим же людям.

— И куда вы его отправили? — спросил Ловец.

— Расстреляли, — коротко ответил Салов. — По законам военного времени. А меня наградили, — он усмехнулся, — за бдительность. Орден Красного Знамени обещали. Теперь вы понимаете, товарищ майор, почему мы вас встретили с подозрением? Почему проверяем каждого, кто приходит к нам с линии фронта?

Он замолчал, выжидательно глядя на Ловца. Попаданец кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — И я не обижаюсь. На вашем месте я делал бы то же самое. На войне всех проверять приходится, кого лично не знаешь.

Салов посмотрел на него долгим взглядом. Потом протянул руку.

— Добро пожаловать в наш снежный ад, товарищ майор, — сказал он. — Будем надеяться, что вы — не артист и не провокатор.

— Я — настоящий, — ответил Ловец, пожимая протянутую руку.

Казанкин вздохнул с облегчением.

— Ну вот и славно, — сказал он. — Теперь, когда все объяснились, давайте работать. Связи с Большой землей у нас нет. Рации молчат. Теперь и вы об этом знаете.

— Запасная рация есть у нас, в отряде, — сказал Ловец. — С запасом свежих батарей. Я дам вам одного связиста, чтобы наладил связь с Центром. А вы дайте мне проводников к позициям. Мне тут осмотреться нужно, чтобы слабые места у немцев выявить.

— Проводники будут, — пообещал Казанкин. — Здешние лесные тропы партизаны хорошо знают. Мы с ними связными обменялись. Отряд «Северный медведь». Может, слышали о таком? А вы, товарищ Епифанов, чем еще можете помочь?

— Людьми, — ответил Ловец. — Мои бойцы — они обучены воевать во вражеском тылу. Со мной саперы. Мы можем взрывать мосты, перерезать дороги, нападать на обозы. Если дадите нам толковых проводников, мы пройдем по лесам и ударим немцам в спину.

— Рискованно все это, — заметил Оленин.

— Война, товарищ комиссар, — ответил Ловец. — Она вся рискованная.

Липшиц кивнул, поддерживая командира. А Казанкин задумался. Затих на полминуты. Постучал пальцами по столу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Действуйте. Я выделю вам связного и проводников. Но помните: корпус не может ждать вечно. У нас все кончается. Боеприпасов почти не осталось. С едой плохо. Так что надо действовать нам побыстрее, а не сидеть в обороне. А то сейчас получается, что нас в оборону немцы загнали. А надо бы возвращать инициативу себе.

— Договорились, — кивнул Ловец. — Будем инициативу возвращать в наши руки.

Он повернулся, собираясь уходить, но Казанкин его остановил.

— Еще одно, майор, — сказал он. — Будьте осторожны. Немцы — не дураки. Они уже поняли, что провокация не удалась. Теперь они будут пытаться взять нас измором. Бомбить, окружать, морить голодом. А вас они, похоже, уже ищут особо. Партизаны из отряда «Северный медведь» говорят, что в некоторых деревнях уже объявления немцы расклеили, что, мол, за информацию о Ловце платят тысячу марок.

Ловец усмехнулся.

— Пусть ищут, — сказал он. — Лес большой.

Он вышел из землянки. Рекс ждал его у входа, сидя в снегу и навострив уши. Он глядел преданно, как всегда.

«Вожак, — пришла мысль, — из этой норы пахнет недоверием».

«Война, дружище, — мысленно ответил Ловец. — Но мы — свои. Они поймут».

Рекс вильнул хвостом и побежал рядом.

Лес шумел. Где-то далеко ухали минометы — немцы прощупывали оборону десантников возле Песочни.

* * *

Пока Ловец и Липшиц разговаривали с командованием десантников, бойцы его отряда уже втягивались в лагерь. Усталые после трудного перехода, они спускались в овраг, и десантники Казанкина, замершие у костров, провожали их взглядами.

Сначала — с осторожностью. Слишком много провокаций было в последнее время, слишком много предателей пробралось в их ряды. Но когда Клавдия, помогая раненому бойцу спуститься по скользкому спуску, сама поскользнулась и упала, а двое десантников бросились ее подхватывать, — лед тронулся.

— Эй, осторожнее, сестра, — сказал один из них, коренастый сержант с обветренным лицом, помогая ей подняться. — Тут скользко, черт бы побрал эту зиму.

— Спасибо, — Клавдия отряхнулась, улыбнулась. — Привыкла уже ко всему. Еще и не на таких спусках ледяных скользила.

— Откуда же вы идете-то? — спросил второй, молодой парень с рыжими усами. — Из-за линии фронта, говорят?

— Точно, — ответила Клавдия. — На лыжах мы прошли через фронт.

— Да ну? — сержант покачал головой. — А мы-то тут сидим и ничего не знаем, а вы — через фронт прошли. Это ж надо!

— Шли ночами, лесами, минные поля обходили, с немцами перестреливались, — Клавдия кивнула в сторону остальных. — А ваши-то как здесь?

— А мы с неба прыгали, — усмехнулся рыжий парень. — В феврале. Сразу в сугробы. Половина группы разбрелась, кто где приземлился. Потом собирались, искали друг друга. 4-й воздушно-десантный корпус. 214-я бригада. Сейчас у нас здесь сам полковник Казанкин командует. А вы, стало быть, диверсанты?

— Особый отряд НКВД, — гордо ответила Клавдия. — Майор Епифанов командует. Позывной Ловец. Слышали о таком?

— Слышали, — сержант понизил голос. — Говорят, он 33-ю армию из котла вывел. И генерала Ефремова спас. Это правда?

— Правда, — Клавдия улыбнулась. А десантник хмыкнул и сказал:

— Хм, раз такие гости к нам пожаловали — значит, дело будет. А то мы уж засиделись в этой норе. И немцы наседают, и патроны на исходе, и жрать нечего, и связи с Большой землей нет.