Ловец начинал нервничать. Афганец отсутствовал уже больше часа. Ковалев шептал:
— Товарищ майор, может, собаку немцы засекли? Может, пристрелили?
— Нет. Громких звуков оттуда не было слышно. Подождем еще, — ответил Ловец, вглядываясь в темноту.
И тут из снежной мглы вынырнул пес. А за ним — люди. Женщины, старики, дети. Девочка с косичками, которую он лизнул, шла первой, держась за его хвост.
— Это кто? — спросил Смирнов, хватаясь за автомат.
— Мирные, — ответил Ловец, вглядываясь в ночь при свете луны. — Похоже, крестьяне из Калугинского.
Косматый старик подошел, упал на колени в снег.
— Спасите, товарищ командир, — прошептал он. — Ради Христа, спасите! Нас утром немцы хотели расстрелять. Всех. Стариков, баб, детей. Собака ваша пришла. Вывела. Спасибо ей. И вам спасибо, что таких умных собак обучили.
Ловец поднял старика, заглянул ему в глаза.
— Сколько вас?
Тот ответил:
— Девять. Пятеро детей, две бабы, да я старый с братом своим младшим Никифором.
— Вам здесь оставаться нельзя. Скоро будет бой, — Ловец повернулся к Ковалеву. — Отправь их в тыл с проводником за болото в партизанский лагерь. Пусть накормят и обогреют.
Ковалев кивнул.
— Сделаем, товарищ майор.
Женщины заплакали — от облегчения, от неверия, что они спаслись. Девочка с косичками подошла к Афганцу, обняла его за шею.
— Спасибо, добрый песик, — прошептала она ему в ухо. — Ты наш ангел. Пушистый и теплый.
Пес лизнул девочку в щеку, потом повернулся к Ловцу. Глаза пса излучали поток мыслей.
«Докладываю. Плотина в Милятино заминирована. Немцы знают о нашем выдвижении в сторону Варшавского шоссе. У них есть предатель из партизан. Они готовятся, ждут нас. Но пока не доделали систему обороны. Я все разнюхал и знаю, где кто находится. Въезд с юга патрулируется. Вдоль болота стоят две дозорные вышки и тоже ходит патруль. Часовые на вышках меняются каждые два часа. По периметру деревни — три пулеметных гнезда. Первое — в амбаре у въезда на левом фланге. Там полный расчет, три пулеметчика. Второе — у штабеля бревен справа. Там сидят двое, есть окопная печурка. Третье гнездо — по центру на пригорке за деревней ближе к болоту. Там пулемет с тремя пулеметчиками и дежурный снайпер под елью. Это главная опасность. Снайпер в маскхалате и с оптикой. Его сменяют каждые два часа. Его надо снимать первым. Мины расставлены в два ряда — вдоль дороги на въезде и вдоль болота. Проходы помечены колышками. Но можно обойти кругом. Я нашел безопасную тропу. Личный состав — половина роты. Спят в пяти избах. В штабной — лейтенант и двое взводных унтеров. Радист дежурит постоянно. Я вывел мирных, которых должны были расстрелять на рассвете. Но не всех. Там остались еще мирные в трех домах на восточной окраине».
Ловец погладил пса по голове, почесал пальцами жесткую шерсть на загривке.
— Ты молодец, Афганец, — сказал он тихо, глядя в глаза овчарке. — Настоящий разведчик. Все видел и все запомнил. Никто из нас бы туда не пробрался. А ты — смог. Теперь дело за нами. Наш человек, хоть и пес.
«Пойдем, командир, — пришла мысль. — В деревне шестьдесят три немца. Еще пятеро в патруле. Ходят вокруг деревни. Лейтенант приказал расстрелять оставшихся мирных жителей на рассвете. Нельзя медлить. Я проведу тихо. Зайдем с тыла по тропе мимо минного поля».
Как только гражданские в сопровождении проводника скрылись в лесу, Ловец поднял руку, сжатую в кулак. И бойцы отряда замерли, ожидая указаний.
— Внимание, — сказал он. — Афганец разведал деревню. Шестьдесят три немца внутри периметра и пятеро в ночном патруле. Три пулемета. Дежурный снайпер. Мины вокруг. Но пес проведет нас. Пойдем за ним шаг в шаг. Накопимся на восточной окраине в домах мирных жителей. Ударим с тыла. Смирнов, Ковалев — прикрутить глушители к оружию. Автоматчики пойдут за моей группой. Сзади прикрывают пулеметчики Панасюка. Впереди — пес. За ним я, Ковалев и разведчики. Наши снайперы прикроют нас с флангов. Ветров, держись за группой Смирнова. Действовать без шума. Не стрелять без глушителей до того, как немцы откроют огонь. Через час к рассвету Калугинское должно быть нашим. Вопросы?
Вопросов не было. Люди смотрели на пса. На его умные, совсем человеческие глаза. На его торчащие уши, ловившие каждый звук. На его клыки, которые уже отведали вражеской крови. Они не понимали, как собака смогла все разведать, и как она могла рассказать о результатах разведки Ловцу. Но они верили, что пес не подведет. Верили, что он выведет куда надо, раз сам Ловец посчитал эту собачью разведку надежной.
А он-то точно знает. Значит, как-то узнал о том, что видела овчарка. И никто не решался задать вопрос: откуда это ему стало известно? Неужели командир выучил собачий язык за время общения с умным псом? Но бойцы полностью доверяли своему командиру. Они знали уже, что он необычный снайпер и диверсант, человек с совершенно удивительными способностями. И потому все молчаливо кивали, не задавая лишних вопросов, готовые идти за Ловцом и его собакой в самое пекло.
— Вперед, — сказал Ловец. — Афганец не подведет.
Он сам не знал, откуда в нем эта уверенность. Может, от того, что пес был не просто псом, а переродившимся человеком. Может, от того, что они оба прошли сквозь время и смерть, понимая друг друга без слов.
Когда уже подошли ближе и затаились в последнем перелеске перед деревней, Ловец повернулся к Ковалеву и Смирнову, которые ждали последних указаний перед штурмом, сказал тихо:
— Слушайте боевую задачу. Пост на пригорке в центре, — самый опасный. Я сам сниму их снайпера под елью первым выстрелом. Потом — пулеметный расчет. Одновременно Ковалев снимет часовых на вышках. Пулемет в амбаре и тот, что за штабелем — тоже на Ковалеве с его снайперами. Смирнов, твои автоматчики расправляются с патрулем. Потом зачищаете дома. Постарайтесь без шума. Применяйте ножи и глушители. Радиста в штабной избе взять живьем вместе с шифрами — он нам пригодится. Офицера и унтеров тоже, если получится. Надо узнать, кто предатель в партизанском отряде. Ветров, держись недалеко от меня и немного сзади.
— А как же мои пулеметы? — спросил Панасюк.
Ловец ответил:
— Расставь огневые точки в домах у мирных на восточной окраине. Крестьян придется пока спрятать в погребах. Как только начнется стрельба, будешь прикрывать.
Бойцы переглянулись. Вопросов больше не было.
— Пошли, — сказал Ловец. — Осталось пройти через минное поле. Атакуем тихо.
Он снова заглянул в глаза псу, послал ему приказ: «Вперед, лейтенант. Веди нас, Андрюха. Мы за тобой».
Афганец ответил: «За мной, командир. Пойдем быстро. И ни шага в сторону. Идите по моим следам. Я отвечаю».
В его глазах горел холодный огонь — тот самый, что бывает у разведчиков перед боевым выходом.
Афганец обходил мины стороной, показывая путь. Люди шли при лунном свете за овчаркой гуськом, ступая след в след. Разведчики и снайперы Ковалева, автоматчики Смирнова, Ветров с рацией. Даже грузный Панасюк и его пулеметчики двигались в этот момент мягко, как рыси.
— Вот это да, — прошептал Ветров сзади. — Собака нас по минному полю ведет. Туда, куда мы сами бы ни за что не сунулись.
— Заткнись и смотри под ноги, — ответил Смирнов.
Как только минное поле преодолели, Афганец замер у крайнего амбара, поднял лапу, оглянулся на Ловца. В глазах — вопрос.
«Пулемет внутри, командир. Спальник справа от входа. Один немец спит. У ствола — двое. Начинаем?»
Ловец поднял руку. Снайперы рассредоточились, замерли, зайдя с тыла, вжавшись в снег. Ковалев укрылся за поленницей, Смирнов с автоматчиками заходил к патрульным со спины. Панасюк с пулеметчиками направился к крайним избам, где еще оставались мирные жители. Ловец залег между сараями, выставил вперед свою особую винтовку, удлиненную «СВТ» с глушителем.
Вокруг словно звенела от напряжения тишина морозной мартовской ночи. Ветер замер, не шевелил замерзшие ветки, словно бы чего-то ждал. Только где-то далеко в предрассветном лесу ухал филин. Луна, клонившаяся уже к горизонту, снова вышла из-за рваных туч, залив снег мертвенным светом.
Ловец жестом приказал:
— Начали!
Едва слышно прозвучал выстрел Ловца. И немецкий снайпер под елью на пригорке ткнулся пробитой головой в приклад своего карабина с оптикой, так и не поняв, кто его убил. Второй выстрел — и сонный пулеметчик, сидевший за «МГ-34» в пулеметном гнезде, уткнулся лицом в снег, заснув уже навсегда. Еще один — и второй номер осел рядом.
Выстрел Ковалева из такой же винтовки, как у Ловца, прозвучал, словно щелчок по сухой ветке. Пуля вошла в затылок часовому на вышке. Второй дернулся, возможно, услышал падение тела своего соседа или непонятные щелчки выстрелов, произведенных через глушители. Он потянулся к автомату — но второй выстрел Ковалева лег ему точно в сердце, заставив упасть с вышки головой вниз.
Одновременно Смирнов с десантниками тихо вошел в амбар. Две коротких очереди из модернизированных автоматов с особыми глушителями, и оба немца возле пулемета умерли на месте, не успев даже пошевелиться.
Третий немец, спавший на сене, даже не проснулся — его зарезали во сне, не став тратить специальные патроны для бесшумной стрельбы с уменьшенным пороховым зарядом.
Расчет третьего пулемета разведчики Ковалева Арсен Гаспарян и Василий Суслов взяли в ножи, тихо подкравшись сзади. Немцы не успели издать ни звука. А в это время автоматчики Смирнова настигли за деревней немецкий патруль, быстро положив его неожиданными и почти бесшумными очередями из-за деревьев.
— Пулеметы обезврежены, — доложил Ковалев шепотом.
— Патруль ликвидирован, — добавил Смирнов.
Ловец поднял руку, разжал кулак.
— Зачистить дома!
Автоматчики бесшумно рассыпались по деревне. Афганец рванул к штабной избе. Пес знал, что там самое важное.
Лео проснулся не от звука. От ощущения. От того, как вдруг стало не хватать воздуха в избе, будто стены сдвинулись внутрь на метр. Он открыл глаза. Луна, пробившаяся в щель между полинялыми занавесками, выхватывала из темноты белые фигуры у дверей. Они вошли почти бесшумно. Только тихое, почти неслышное шуршание ног по половицам и короткие глухие щелчки, похожие на то, как ломаются сухие сучья в лесу.
Стреляли через глушители. Лео понял сразу. Он метнулся к карабину. Пальцы почти достали до оружия, но не успели обхватить его. Еще одна белая тень оказалась рядом. Удар ножом последовал без предупреждения. Лезвие вошло под ребра, точно и безжалостно, отнимая голос до того, как Лео успел закричать. Он рухнул обратно на нары, упав на свою шинель. Карл, спавший рядом, только дернулся, что-то прохрипел, но замолк почти сразу, изрешеченный пулями. Раненый Хельмут пытался вскочить, но его тут же добили, пырнув ножом под челюсть. Вильгельм, который спал отдельно, даже не пошевелился на своей койке. Его убили первым во сне. Все происходило так быстро, что мозг отказывался верить. Лео казалось, что война не должна заканчиваться так. Без сопротивления. Без возможности хотя бы ответить огнем.
Лео чувствовал, как тепло уходит из пробитой груди, сменяясь ледяным онемением. Он судорожно глотнул, но легкие не расправлялись. Пальцы, дрожа, полезли во внутренний карман. Бумага. Твердый уголок. Он вытащил фотографию, взглянул на нее. Кровь капала с его губ на светлую эмульсию снимка, размывая золотистые волосы, васильковые глаза, улыбку, которую он целовал каждый вечер. Гретхен. Он хотел сказать ее имя, но вместо слова изо рта вырвался только влажный хрип с кровавой пеной. Луна снова заглянула в окно, застыла на фотографии, омытой кровью. Лео прикрыл глаза. Ему показалось, что он чувствует запах сена и слышит звонкий смех своей любимой из Бремена. Потом его поглотил темный смертельный холод.
В штабной избе дежурный фельдфебель Герхард Шульц замер, услышав какие-то непонятные звуки, держа в руке недопитую кружку с остывшим кофе. Радист Ганс, дремавший у рации, тоже вдруг вскочил, глядя за спину Шульцу. Глаза у Ганса расширились от ужаса. За окном не было ни взрывов, ни автоматных очередей. Только странные, приглушенные звуки, будто кто-то негромко колотил по веткам. Шульц потянулся к кобуре на поясе. Но было поздно. Сзади него дверь уже распахнулась.
В проеме стояли трое. В белых маскировочных халатах, покрытых инеем, с необычными автоматами, на которых сидели странные цилиндры, — насадки, похожие на длинные консервные банки. Глушители. Впереди — высокий человек с глазами, в которых не было ни злости, ни торжества. Только холодная, расчетливая ясность. За его спиной, ступая беззвучно, проскользнула овчарка. «Неужели та самая, о которой шептались солдаты у костров? — подумал Шульц. — Неужели это тот самый демон, лесной дух, посланный русскими богами для мести?»
— Hände hoch! Руки вверх! — крикнул русский. Его немецкий был примитивным, но с той интонацией, которая обещает немедленную смерть за непослушание.
Шульц дернулся, быстро поднял руки. Кружка упала на пол, разбившись. Кофе растекся по половицам, смешиваясь с пылью. Русские тут же взяли на прицел и радиста. В другом конце дома происходила какая-то возня. Потом еще двое русских притащили оттуда неодетого лейтенанта Пфальца, который теперь лежал на полу в одних кальсонах, связанный, с кляпом во рту, и отчаянно вращал глазами.
— Мы опоздали, — пробормотал Шульц, глядя на лейтенанта и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы не успели подготовиться.
К нему подошли двое. Быстро, но без лишней жестокости заломили руки назад и связали. Радист уже был на коленях, его шифровальные книги, частотные таблицы и журналы связи аккуратно складывали в брезентовый мешок. Овчарка поднялась, подошла к Шульцу, обнюхала сапоги, потом посмотрела на лежащего лейтенанта. В ее глазах не было звериного любопытства. Было нечто осмысленное, какая-то страшная человеческая твердость, от которой у фельдфебеля внутри все сжалось.
За окном занимался рассвет. Очередной морозный и серый. В деревне уже не слышно было немцев. Только шаги русских десантников и тихое поскрипывание снега под их ногами. Где-то рядом в зачищенных избах остывали тела тех солдат, кто еще недавно хвастался перед друзьями, играл на губной гармошке, пил шнапс и пел песни, веря, что вернется домой. Война не запоминает голосов. Она лишь записывает статистику. Но цифры уже не нужны мертвым.
Афганец поднял голову, посмотрел на Ловца. В глазах — усталость, но и удовлетворение.
«Чисто, командир. Деревня наша. Потери — один раненый у Панасюка. У немцев — шестьдесят пять трупов. Пленных — трое. Лейтенант, радист и тот фельдфебель, который дежурил в штабе. Мирные не пострадали. Задание выполнено».
Ловец опустился на колени, обнял пса. Шерсть была влажной от снега, пахла псиной и морозом.
— Ты не пес, Афганец, — прошептал он. — Ты — особая боевая единица. Я рад, что ты у нас есть. И спасибо тебе!
Пес лизнул его в щеку. Шершаво, тепло, по-собачьи. Потом заглянул в глаза.
«Не за что, командир. Мы же одна стая. Своих не бросаем. А врагов — уничтожаем. Всех до одного. Без пощады. Без жалости. Как нас учили».
Ловец усмехнулся, встал, оглядел захваченный штаб. Карты на столе, радиопередатчик, документация, примитивный сейф в углу еще с чем-то интересным. Все это пригодится.
— Смирнов, — приказал он, — организуй оборону. Ковалев, займись патрулированием местности. Панасюк, организовать огневые точки. Ветров — связаться с Жабо, с Угрюмовым и со штабом 4-го корпуса ВДВ. Передай, что Калугинское наше. И пусть Казанцев быстро выдвигается сюда всеми силами.
Он вышел на крыльцо, посмотрел на небо. Звезды гасли, на востоке занимался рассвет — бледный, холодный, обещающий новый день войны.
А вскоре в Вязьме у фон Браухвица на столе зазвонил телефон. Ему сообщили, что радист из Калугинского не выходит на связь. И майор, еще не зная подробностей, уже чувствовал — что-то пошло не так. Что-то сломалось в его выверенном механизме противодействия русским диверсантам. Потому что в тишине, которая опустилась над Калугинским, не было ничего хорошего. Там чувствовалась смерть.