Афганец затаился за поленницей и слушал. Немцы в штабной избе обсуждали свои дела, не подозревая, что каждое их слово ловят чуткие уши овчарки-разведчика. Необычный пес давно научился разделять важное и неважное, отсеивать бытовую болтовню, выхватывать приказы, цифры, координаты. В прошлой жизни, когда он был лейтенантом Кондрашовым, его учили работать с разведданными. В этой — он превратился в идеального разведчика. Того, кого не замечают, кого не ждут враги, кому не нужна маскировка и бинокль, потому что есть звериный облик, нюх, слух и возможность подкрасться незаметно вплотную к вражескому логову.

Он аккуратно развернулся, бесшумно перебежал в темноте к следующему дому. Внутри храпели солдаты — человек двенадцать, сбившихся вплотную на нарах чтобы греться. Карабины в пирамиде у двери. Пес запомнил расположение. Потом — следующий дом.

«Похоже, неполная рота, — подсчитывал он мысленно. — Пятьдесят-шестьдесят человек. Пулеметов — три. Один на въезде, один за штабелем, один на пригорке. Снайпер под елью. Мины двумя рядами вдоль дороги. Проходы помечены колышками. Местных жителей не видно. Их немцы могли поубивать».

Афганец затаился у третьего дома и снова прислушался. Внутри ужинали четверо немцев. Они вели себя громко, развязно, по-хозяйски. Стучали ложками о жестяные миски, звенели кружками, смеялись над чем-то своим. Собачий нюх улавливал запахи тушенки, хлеба, лука, дешевого табака и дешевого же одеколона, которым кто-то из них щедро полился перед ужином.

Пес-попаданец, бывший советский лейтенант Кондрашов, знавший немецкий язык со школы и отточивший его в собачьей шкуре за годы службы у вермахта, вслушивался внимательно. Не потому, что ждал раскрытия какой-то важной военной тайны от этих солдат. Просто он умел, как настоящий разведчик, кем он и был до перерождения в собаку, собирать информацию по крупицам, даже когда казалось, что ничего важного в стане врагов не происходит.

Говорили солдаты о ерунде, обсуждая какую-то Гретхен, невесту одного из солдат, оставшуюся в Германии. Ее жених демонстрировал другим солдатам фотографию, взахлеб расхваливая девичьи прелести. А остальные подначивали его, выпив шнапса. Но сейчас важнее было не содержание глупых разговоров, а количество и расположение немцев. Тем не менее, пес-разведчик все слышал.

— Карл, ты только посмотри на нее! — голос молодой, с баварским произношением, звенел от восторга. — Настоящая красавица! Золотистые волосы до плеч, глаза — как васильки, фигура — закачаешься! Я каждый день молюсь, чтобы мы скорее раздавили этих проклятых русских, и я вернулся бы к ней.

Кто-то присвистнул. Кто-то одобрительно хмыкнул.

— Гретхен, говоришь? — спросил другой голос, постарше, с хрипотцой. — А что, Гретхен на фото хороша. Только ты, Лео, смотри, она тебя дождется или нет? Говорят, в Бремене сейчас английские летчики каждую ночь бомбят. Да и красивые бабы — они такие, им подавай героев. А ты пока здесь в грязи, во вшах и с отмороженными ушами…

— Заткнись, Карл! — обиделся Лео. — Гретхен меня любит! Она мне письма пишет! Она ждет!

— Письма пишет? — третий голос, молодой, с гамбургским выговором, хохотнул. — А ты уверен, что она их сама пишет? Может, ее новый друг диктует? Может, она сейчас в обнимку с каким-нибудь летчиком или моряком сидит и над тобой смеется?

Лео взвизгнул от злости, табурет отодвинулся, солдат вскочил, топнул ногой в сапоге.

— Я тебе сейчас морду набью, Хельмут! За Гретхен морду набью, понял?

— Тише, тише, парни, — примирительно сказал четвертый, по имени Вильгельм, старший по званию, — унтер-офицер, судя по уважительным интонациям остальных. — Не ссорьтесь. Бабы — это бабы. А война — это война. Лучше давайте выпьем за то, чтобы все мы остались живы. И тогда ты, Лео, вернешься к своей Гретхен. И ты, Карл, — к своей фрау Шмидт. И ты, Хельмут, — к своей толстухе Марте. Англичане — они далеко. Они только и могут, что бомбить, да на море сражаться. Больше ни на что не способны. Лицом к лицу слабые вояки. А у нас здесь — наоборот. Русские плохо бомбят, и на море у них дела обстоят неважно, но они хорошо пробираются сквозь все эти замерзшие леса, чтобы резать глотки по ночам. И они умеют воевать храбро. Так что не орите так громко. Поменьше болтайте, побольше слушайте.

Немцы притихли. Слышно было только, как хлебают суп, как звякают кружки, как кто-то тихонько играет на губной гармошке, а кто-то негромко напевает:

— Auf Wiedersehen, mein Schatz, ich muss jetzt kämpfen, für dich, für uns, für Deutschland. Прощай, моя дорогая, я должен сражаться сейчас, за тебя, за нас, за Германию.

Афганец скользнул дальше, к следующему дому. В его собачьей голове крутилось то, что он услышал. Лео, Карл, Хельмут, Вильгельм. Гретхен, фрау Шмидт, толстуха Марта. Имена, судьбы — такие же, как у всех. «Тоже люди, — подумал он с тоской. — Тоже хотят жить. Тоже кого-то любят и ждут. Но пришли, гады, на нашу землю. И потому — смерть вам! Всем до одного! Не из злобы. Из необходимости. Вы с нами не церемонитесь, так и мы не станем».

* * *

Умный пес остановился у колодца, принюхался, прислушался к ветру. В четвертом доме — еще двое, играют в карты при свечах. В пятом — четверо, уже спят, громко храпят у печки. В штабной избе — лейтенант и два фельдфебеля о чем-то совещались. Пес подкрался поближе и прислушался.

Афганец замер у колодца, принюхиваясь к ветру. Ночь пахла снегом, дымом, хвоей, едой и потом десятков человеческих тел. Из штабного здания бывшей торфозаготовительной конторы, самого большого в Калугинском, пахло другим — бумагой, чернилами, кофе, сигаретами и тревогой.

Пес подкрался ближе, прижимаясь к бревенчатой стене. Собачьи уши, чувствительные к любому шороху, ловили каждое слово. Внутри возле печки совещались трое немецких командиров, рассевшись возле стола с картой.

— Унтер-офицер Шульц, вы уверены в этом источнике? — голос звонкий, молодой, с легкой хрипотцой, тот самый лейтенант, который недавно выслушивал указания своего непосредственного начальника, уехавшего в ночь на «Опеле». — Информация должна быть стопроцентной.

— Герр лейтенант Пфальц, источник проверен, — ответил хриплый голос, как у курильщика со стажем. — Наш агент из местных жителей. Сутки назад он вышел на связь. Передал, что в лесах под Вертерхово собираются крупные силы русских десантников. Их командир — диверсант Ловец, которого приказано уничтожить любой ценой.

— Тот самый неуловимый русский? Я много слышал о нем, — вставил второй фельдфебель, голос тихий, вкрадчивый, с саркастическими нотками. — Солдаты шепчутся о нем по ночам. Пугают друг друга его именем. Говорят, он появляется из ниоткуда и исчезает в никуда. Говорят, у него есть огромная демоническая собака, которая чует мины за километр и рвет глотки часовым. Говорят, он сам — призрак, посланный русскими богами, чтобы наказать нас за нашу гордыню.

— Чушь, Гофман, — отрезал лейтенант. — Никаких призраков не существует. Просто у русских есть хорошо подготовленные диверсанты, использующие наше незнание местности. Но теперь мы знаем их план. Агент сообщил, что Ловец намерен прорваться к Варшавскому шоссе. Через болота он собирается выйти к Милятинскому водохранилищу. Цель его отряда — соединиться с наступающими от фронта частями и перерезать трассу.

— И когда они начнут? — спросил Шульц.

Лейтенант ответил:

— В ближайшие дни, Герхард. Как только позволит погода. Их войска уже получили директиву начинать наступление. Нам же приказано укрепить Калугинское. Перебросить сюда еще резервы, усилить минные поля, подготовить позиции для дополнительных пулеметов. Если русские десантники и партизаны сунутся со стороны болот — мы их встретим достойно.

— А что с плотиной? — вкрадчиво спросил Гофман. — Если они прорвутся к водохранилищу, то смогут обойти нас с левого фланга.

Лейтенант объяснил:

— Плотина заминирована. Инженеры уже заложили взрывчатку. Ее подорвут в тот момент, когда русские пойдут в атаку на высоты Зайцевой горы. Вода сметет их на подходах. Там большое болото. Его уровень резко поднимется. Утонут тысячи русских. Легкая победа там обеспечена, Роберт. На тех высотах у нас устроен укрепрайон. Потерь с нашей стороны должно быть мало.

— Мало? — переспросил Шульц с сомнением. — Я слышал, что под Ржевом уже пробовали топить русских. Они все равно перешли. По грудь в ледяной воде. Под пулеметным огнем. Они не боятся смерти, герр лейтенант. Они — фанатики.

— Фанатиков лечат пулеметами и танками. У нас есть все, чтобы выиграть это сражение. Главное — не упустить момент, не дать отряду Ловца и русским десантникам соединиться со своими войсками.

Лейтенант помолчал. Потом заговорил тише, доверительнее:

— Нам приказано также усилить охрану дежурными снайперами. Русские любят нападать по ночам. Поэтому с сегодняшнего дня вводится круглосуточное дежурство снайперов. И патрули в половину отделения теперь будут ходить всю ночь. Мы не можем допустить, чтобы диверсанты просочились со стороны болота.

— А как же местные? — спросил Гофман. — Крестьяне из Калугинского? Мы расстреляли восемь мужчин. Но их же еще человек тридцать осталось: старики, женщины, дети. Они могут помогать партизанам. Их нужно куда-то вывезти…

Командир перебил его.

— Нет времени на транспортировку, Роберт. Завтра же на рассвете отловить всех оставшихся и расстрелять. А пустующие дома сжечь, чтобы русским диверсантам негде было укрыться. Таков приказ, — отрезал лейтенант. — Мы здесь для того, чтобы выиграть войну. А не для того, чтобы нянчиться с враждебным населением. Есть вопросы?

Гофман ответил:

— Нет, герр лейтенант.

А Шульц все-таки спросил:

— А где же служебные собаки, которых нам обещали?

— Привезут в ближайшие дни, — сказал лейтенант. — На все наши опорные пункты дрессированных собак не хватает. Но обер-лейтенант обещал. А пока ваша задача — быть готовыми вовремя почуять врагов самим вместо собак.

Они закончили совещаться, зашаркали сапогами, открыли дверь, вышли на крыльцо. Внутри остался только радист, который дежурил возле рации.

* * *

А в другой избе с занавешенными окнами Лео все еще глядел на фотографию, где смеялась его Гретхен, и не знал, что это — последний вечер, когда он видит ее лицо. Что уже совсем скоро он будет лежать в луже собственной крови, а фотография промокнет и превратится в розовую бесформенную кашицу. И никто никогда не скажет Гретхен, что ее жених умер, думая о ней. Потому что война не записывает предсмертные мысли. Она записывает только цифры: убитые, раненые, пропавшие без вести.

Лео улыбнулся, поцеловал фотографию, спрятал обратно в карман. Лег на нары, привалился спиной к Карлу, натянул шинель вместо одеяла до подбородка. Быстро заснул. Ему снилась Гретхен. Она шла по улице в светлом платье, и ветер развевал ее золотистые волосы. А в это время где-то рядом, в каких-то трех метрах, серая тень скользила вдоль наружной стены избы, и в собачьих глазах горел ледяной огонь осмысленного человеческого взгляда.

* * *

Афганец таился за углом дома, прижавшись к промерзшей земле, и в его собачьей памяти откладывалось каждое слово. Плотина заминирована. Резервы подтягиваются. Собак скоро привезут. Крестьян убьют. Старики, дети — для немецких солдат не важно в кого стрелять. Им важен приказ.

«Сволочи, — подумал он с тоской и злобой. — Сволочи, каких свет не видывал! Для немцев русский человек — пустое место, унтерменш, грязь под сапогами. Но мы отомстим. За каждого старика. За каждого ребенка. За каждую сожженную избу».

Пес отполз от стены, скользнул в сторону окраины к другому дому. Но не к тому, где спали солдаты. К маленькому и неказистому, покосившемуся от времени, прилепившемуся на краю деревни. Внутри не пахло немцами. Внутри пахло страхом и стариками. Застарелой затхлостью, въевшейся в бревна, в половицы, в тряпье, которым были завешены окна.

Афганец принюхался. За дверью — тишина. Не та мертвая, которая бывает в пустом доме. А та напряженная, когда люди затаились и боятся дышать. Он толкнул дверь носом — она подалась. Не заперта. Добрые русские люди не запирали двери в деревнях. Даже от немцев. От них запирать тем более бесполезно: сразу дверь вышибут.

Пес скользнул внутрь. В темноте угадывались фигуры — скорченные, сбившиеся в кучу у печи, на лавках, в углах. Дети, женщины, старики. Большая семья. Они не видели пса во тьме, но что-то услышали те, кто не спал. Афганец сразу уловил нервное прерывистое дыхание, шепот молитвы, всхлипы.

— Тш-ш-ш, — прошептал кто-то старческим голосом. — Тише, дети. Это не немец. Какое-то животное. Может, это собака. Сейчас зажгу лучину.

Когда лучина зажглась, пес подошел ближе к людям. Он остановился у печи и столкнулся нос к носу с маленькой девочкой. Лет семи, с огромными испуганными глазами, расширившимися от страха.

— Мама, — прошептала она. — Это большая собака. Она смотрит прямо на меня.

— Не бойся, дочка, — ответила женщина, прижимая к груди еще одного ребенка, младшего мальчика, еще грудного. — Собаки не трогают детей. Они чуют добро.

Афганец лизнул девочку в щеку. Шершаво, тепло, очень по-собачьи. Она замерла, потом медленно подняла руку, погладила пса по голове.

— Хороший песик, — прошептала она. — Ты пришел нас спасти?

Пес не мог ответить по-человечески. Он мог посылать мысли только Ловцу, такому же попаданцу, как он. А эти люди его не понимали. Но Афганец посмотрел на них, кивнул, повернулся к двери, сделал несколько шагов, оглянулся. И повторил — шаг, оглядка, шаг, оглядка. Приглашая. Зовя их за собой.

— Пес хочет, чтобы мы пошли за ним, — сказал косматый старик с длинной седой бородой, тот самый, что шептал молитву. — Я много повидал на своем веку. Звери чувствуют беду. Они загодя уходят из горящего леса. Они прячутся, если что-то плохое назревает. А эта собака… Она, может быть, не простая. Я молился. И вот она появилась. Значит — от Бога прислана, чтобы спасти нас.

— А если это ловушка, Митрофан? — спросил еще какой-то старик из темноты. — Если немецкая собака? Если она приведет нас к ним?

— Немецкие собаки не лижут русских детей, — ответил старик. — Немецкие собаки рвут их на куски. Я видел. В соседней деревне. Пойдем, Никифор. Другого шанса у нас нет. Утром немцы обещали нас расстрелять. Я воевал в Империалистическую. Немного знаю немецкий, слышал, как один их офицер говорил другому: «Надо зачистить деревню от враждебных элементов». Наших сыновей они уже расстреляли. А теперь это о нас. О стариках, о бабах, о детях, кто тут остался. Пойдем, говорю. Уходить надо, пока не поздно. Собака — это знак.

Люди зашевелились. Женщины подхватили детей, старики натянули рваные полушубки. Вышли на крыльцо — все девять человек. Афганец повел их — не к лесу напрямик, через открытое место, а в обход, задами, по огороду за сараями, через пролом в заборе, где не было мин и не ходили патрули.

— Тихо, — шипел старик Митрофан на остальных. — Тихо, ради Бога! Ни звука!

Шли долго. Маленькие дети мерзли, плакали, но матери затыкали им рты ладонями. Пес бежал впереди, останавливался, прислушивался, нюхал воздух. Обошел минное поле, припорошенное снегом, — показал путь в обход. Обогнул по дуге через лес немецкий патруль, ходивший в дозоре у дороги. Потом наконец-то свернул к краю болота, где в осиннике ждали свои.