Вскоре Ловец уже докладывал Угрюмову по радио шифровкой, переданной Ветровым: Калугинское зачищено, взяты пленные и трофеи — оружие, склад боеприпасов и продовольствие. И еще — немецкая радиостанция с шифрами и свежая карта, на которой нанесены минные поля и огневые точки на подступах к Зайцевой горе и весь укрепрайон на ней. Сообщил он и о предателе в партизанском отряде, передавшем немцам предполагаемый маршрут группы Ловца. Их спасло то, что в последний момент Ловец изменил решение, двинувшись не на Милятино, а на Калугинское. И предатель этого не мог знать. Потому немцев в Калугинском все-таки удалось застать врасплох.

Ответ на радиограмму пришел быстро. Угрюмов передал приказ Ставки начинать операцию «Комета», план которой еще раз скорректировали. 50-я армия генерала Болдина и 10-я армия генерала Попова совсем скоро пойдут в наступление. Но приказ Жукова штурмовать Зайцеву гору в лоб отменен. Ее будут обходить с двух сторон. 10-я армия пойдет на соединение с силами Жабо с юга, а 43-я армия уже этой ночью соединилась с ним с севера. Войска генерала Голубева вышли к станции Угра и помогут Жабо в штурме Милятино. Но этот штурм будет отвлекающим маневром. И еще хорошая новость: 5-я армия генерала Говорова прорвала Васильковский узел — немцы перебросили оттуда резервы против армии Голубева, не ожидая прорыва на том направлении. Потому у Говорова все получилось. И его передовые части уже резали тыл немцам, стремительно продвигаясь к железной дороге с северо-востока. Но и это отвлекающий маневр, а главный удар нанесет 50-я армия. Она ударит на Калугово, навстречу силам 4-го корпуса ВДВ и отряду Ловца. Боевая задача первого этапа операции «Комета»: надежно перерезать Варшавское шоссе в двух местах. Перед Зайцевой горой и за ней.

Ловец зачитал радиограмму, повернулся к карте. Смирнов и Ковалев стояли рядом. Панасюк курил в сенях, пуская дым в щель приоткрытой двери. Афганец лежал у стола и внимательно слушал.

— Мало времени, — сказал Ловец. — Нам дали слишком мало времени, чтобы выйти к Варшавскому шоссе и закрепиться. На Милятино ударит Жабо. Не мы. Мы — отсюда на Калугово. Как только десантники Казанкина подтянутся. Фомино и Зайцеву гору брать в лоб наши теперь не будут. Значит, многие тысячи жизней сохраним. Похоже, Угрюмов похлопотал. Он-то знает, какие потери там могут быть, если наступать на те высоты напрямик.

Взводные молчали. Вопросов никто не задавал, хотя и не понимали, откуда майор госбезопасности Угрюмов может знать, какие будут потери из-за лобового штурма Зайцевой горы. И только сам Ловец точно знал, что Угрюмов принял на вооружение информацию из смартфона. И не просто принял к сведению, а убедил других, вышестоящих командиров, готовивших операцию, как нужно действовать. И как не нужно.

* * *

Ловец догадался верно. Накануне в штабе Западного фронта произошло то, что потом назовут «совещанием прорыва». Генерал Жуков стоял у карты, положив руки на край стола. Вокруг стола с картой — командующие армиями: генералы Болдин, Попов, Голубев, Говоров, Ефремов. И майор госбезопасности Угрюмов — коренастый, немолодой, суровый, со старым шрамом во всю щеку.

— Говорите, — разрешил Жуков.

Угрюмов ткнул пальцем в точку, где возле Варшавского шоссе примостилась та самая злополучная Зайцева гора.

— Здесь, товарищ командующий, ключ к обороне немцев. Но, если мы ударим в лоб на Зайцеву гору, положим не одну дивизию. Две или три. Противник пристрелял там каждый квадратный метр. К тому же, плотину Милятинского водохранилища немцы уже заминировали. Ее подорвут при угрозе прорыва наших войск к высоте. А если обойти? Если не переть прямиком через болото, где из-за подрыва плотины сразу поднимется вода, и многие красноармейцы просто потонут без всякого толку? Почему бы 10-й армии не ударить западнее, навстречу силам Жабо, а 50-й, — восточнее, навстречу корпусу Казанкина?

Жуков молчал. Генералы переглядывались. Болдин, старый кавалерист, недоверчиво хмыкнул. Но Говоров поддержал своего друга, одобрительно кивнув, а Ефремов, который уже точно знал, что обязан своим спасением из окружения Угрюмову не меньше, чем Епифанову, закивал с двойным усердием.

Наконец-то комфронта проговорил:

— Значит, у вас есть точные сведения, что плотина заминирована? Тогда, если немцы взорвут эту плотину, вода из Милятинского водохранилища хлынет в низину, зальет болото и перережет пути нашим частям. Так получается?

Угрюмов кивнул.

— Все верно, товарищ командующий. Но, если наши части пойдут в обход, то пусть немцы взрывают, — усмехнулся Угрюмов. — Мы можем применить военную хитрость, лишь обозначить штурм в лоб, а основные удары произведем в обход. Тогда можно использовать ту самую ловушку, которую немцы подготовили для нас, против них самих! Если ложной атакой мы вынудим их подорвать плотину водохранилища, то немцы сами окажутся в капкане на этих высотах. Без снабжения они не выдержат там и недели. При таком обширном разливе воды в Фомино они точно останутся без подвоза. Топливо, боеприпасы и провизию им будет не провезти по глубокой воде, смешанной со льдом.

Генералы зашумели. Жуков поднял руку — воцарилась тишина. Он долго ходил по кабинету из угла в угол, поглядывая то на генералов, то на Угрюмова. Потом остановился и еще раз внимательно взглянул на карту.

— Хорошо. Меняем план операции «Комета», — сказал он. — Ефремов держит фронт. Попов наносит удар на север вдоль железной дороги на сближение с Жабо. Голубев обеспечивает поддержку Жабо с севера. Говоров развивает прорыв на соединение с Голубевым. Болдин — удар на соединение с десантниками Казанкина и группой Епифанова. Угрюмов — координация действий с партизанами, десантниками и кавалеристами, со всеми нашими, кто помогает с той стороны фронта.

Он снова повернулся к карте, еще раз посмотрел на Зайцеву гору — ту самую, где немцы построили свои самые сильные укрепления возле Варшавского шоссе. Потом сказал:

— Ржевско-Вяземская операция сильно затянулась без результата. А нам нужна победа на выступе, товарищи. Надеюсь, что операция «Комета» даст ее нам. Если все получится, то два немецких корпуса окажутся в котле. Прямо сейчас я поеду к Сталину. Надо утвердить окончательное решение в Ставке.

* * *

Утро в Калугинском встретило отряд Ловца тишиной. Немцев, зачищенных ночью, как раз убирали — их трупы на волокушах тащили в овраг за деревней, присыпали снегом. Из того же оврага достали тела деревенских мужиков, расстрелянных немцами, чтобы достойно похоронить на кладбище. В домах топились печи, пахло щами и свежим хлебом — местные, освобожденные от оккупации, благодарили освободителей домашними угощениями.

Ловец сидел на крыльце штабной избы. В руках у него была гитара — трофей, найденный в комнате вражеского лейтенанта. Инструмент был старый, немецкий, с потрескавшимся корпусом и облезлым лаком, но струны натянуты, как надо, а звучание вполне приемлемое. Музыкант взял аккорд — гитара отозвалась глухим, но чистым звуком.

— Хорошая вещь, — сказал подошедший Смирнов. — Только время не для песен.

— Для песен всегда есть время, пока жив, — ответил Ловец, заиграв грустную мелодию, которую в этих краях и в этом времени никогда не слышали.

В этот момент он думал о Клавдии, вспомнив, как уговорил ее все-таки не идти в Калугинское с отрядом ночью через болото. Дело было сразу после похорон Маши.

— Клава, — сказал в тот момент он, глядя на бледное заплаканное лицо девушки, — на станции скопились раненые. Потому не иди сейчас с нами. В Вертерхово ты нужна больше.

Она посмотрела на него с тем странным выражением, которое бывает у женщин, когда они знают — мужчина врет, чтобы защитить их.

Надув обиженно губы, она проговорила:

— Ты просто не хочешь брать меня с собой.

Он ответил честно:

— Не хочу. Дальше будет жестко. Мы возьмем Калугинское и будем прорываться к Варшавскому шоссе. Там каждый метр простреливается. Я не могу рисковать тобой.

— А другими можешь? — Клавдия кивнула в сторону бойцов, которые собирались в боевой выход, проверяя оружие. — Ими можешь рисковать?

— Они десантники. Суровые вояки. Знают, на что идут. А ты — девушка.

Она возразила:

— Я санинструктор. И под пулями не меньше прошла, чем любой из этих твоих вояк. Потому я имею право быть там, рядом с тобой.

— Ты нужна здесь, — Ловец взял ее за руку. — Клава, милая, послушай. Мы уже похоронили слишком многих. Вот и Машу только что… Я не хочу, чтобы ты тоже погибла.

— Полина вон остается в госпитале, пусть там перевязывает раненых, — тихо сказала Клавдия. — А я с тобой хочу.

— А я хочу, чтобы ты осталась. Тогда я буду спокоен в этом походе. Помогай раненым вместе с Полиной. А я возьму Скоморохова. Он молодой, шустрый, из беспризорников. Его мать не будет плакать, если что…

Клавдия проговорила:

— Мы все будем плакать вместо нее. Все санинструкторы. Ты думаешь, что у медработников нет сердца?

Ловец замолчал. Она была права, как всегда. И он это знал.

— Ладно, признаю. Сердце есть, — сказал он. — Но все равно оставайся пока в Вертерхово. Это приказ.

Она хотела возразить, но Смирнов уже подавал команду к выступлению, и Ловец, подхватив винтовку, пошел к колонне. Клавдия смотрела ему вслед, сжимая лямку санитарной сумки так, что побелели пальцы.

— Он не хочет тебя терять, — сказал ей подошедший майор Васильев, который курил рядом и все слышал. — Мы все не хотим.

— Я знаю, — ответила Клавдия. — Поэтому я пойду следом. С десантниками Кравченко. Он не сможет меня прогнать, когда начнется решающий бой за шоссе.

Ловец услышал эти слова. Он усмехнулся, покачал головой и пошел догонять своих.

* * *

Отряд Ловца вышел из Калугинского в полдень, как только из-за болота к деревне начали подтягиваться десантники Кравченко, которые шли за отрядом Ловца вторым эшелоном. День выдался хмурым с плотной низкой облачностью. Самолеты не летали. И это пока спасало от налетов. А от атак немцев на земле пока спасала начавшаяся канонада на юге, где советские войска, готовящиеся к прорыву, начали артиллерийскую подготовку. И потому немцы были вынуждены стянуть все свои силы ближе к шоссе.

Из деревни вышли на лыжах, обходя открытые места. Афганец бежал впереди, то и дело останавливаясь, принюхиваясь, вслушиваясь. Пес вел их через лес, по безопасным тропам, которые он же и разведал, бегая вокруг деревни, пока люди спали несколько часов после трудной бессонной ночи.

— Товарищ майор, — окликнул Ветров, прижимая к уху наушник рации. — Казанкин на связи. Основные силы десантников в трех километрах восточнее. Ждут нас.

Ловец кивнул.

— Отлично! Передай: идем на соединение. Пусть готовятся к удару по шоссе.

Ветров присел на какое-то поваленное дерево, застучал ключом. А Ловец смотрел вперед на юг, где грохотала артиллерия. Там, за этим лесом, находилась большая дорога — то самое Варшавское шоссе, которое питало немецкие корпуса. Перерезать его означало закрыть немцам не только снабжение, но и путь к отступлению из-под Юхнова.

Афганец оглянулся, взглянул на хозяина. В собачьих глазах отражалось небо — хмурое и холодное.

«Идем, командир. Я чую наших. Они близко».

* * *

Встреча с десантниками произошла на опушке леса. Казанкин шагнул навстречу Ловцу, протянул руку. Но они не ограничились рукопожатием, а обняли друг друга с той крепостью, которая бывает у людей, прошедших одно и то же пекло.

— И снова здравствуй, майор Епифанов! — сказал Казанкин. — Слышал о твоих новых успехах. Угрюмов тобой гордится.

— Здравствуйте, товарищ генерал-майор, — ответил Ловец. — Нам и ваши здорово помогли. Кравченко с ротой уже в Калугинском, прикрывает тылы.

— Кравченко — молодец. Но сейчас — по делу. Нам доставили самолетом новый приказ: во взаимодействии с твоим отрядом перерезать Варшавское шоссе в районе Калугово, — Казанкин развернул карту, показал пальцем. — 50-я армия Болдина наступает с юго-востока. Они ударят нам навстречу в обход Фомино, где у немцев основной укрепрайон. А 10-я армия Попова заходит с запада, чтобы отрезать им пути отхода. Одновременно партизаны Жабо ударят с севера на Милятино. И потому меня беспокоит та плотина. Немцы могут взорвать водохранилище, Шатино болото разольется во все стороны, и вода сильно поднимется во всех окрестных низинах.

— Пусть взрывают, — усмехнулся Ловец. — Угрюмов убедил Жукова не штурмовать Зайцеву гору в лоб. 146-я стрелковая дивизия генерала Новосельского только имитирует атаку на Фомино. Немцы увидят движение, испугаются, подорвут плотину — и вода хлынет в низину. А наши к тому времени уже будут на возвышенностях. И немцы сами окажутся в водяном мешке.

Ловец внимательно посмотрел на новую карту боевой операции, присланную Казанкину самолетом. Четкая линия фронта, стрелы наступлений, фланговые удары. Верно обозначенные немецкие позиции. Это была не та мясорубка в районе Зайцевой горы, которую он помнил из истории, изученной в своей прошлой жизни. Это была совсем другая операция — продуманная, эшелонированная, с обходными маневрами, военными хитростями и запасными планами. Видно было, что Угрюмов, заполучив информацию из смартфона попаданца, поработал на славу.

— Ты уверен, товарищ майор, что немцы клюнут? — спросил Казанкин.

— Уверен, — ответил Ловец.

— Тогда высылай разведку, — сказал генерал-майор. — Как стемнеет, ударим вместе.

* * *

Целый день грохотали артиллерийские дуэли. А как только начало смеркаться, 50-я армия генерала Болдина перешла в наступление. Дивизия генерала Новосельского, та самая 146-я стрелковая, которую в истории, известной Ловцу, в прошлый раз немцы скосили под Фомино почти всю, положив из пулеметов, убив минами и снарядами, и утопив в разлившемся болоте больше десяти тысяч красноармейцев, не пошла на высоты в лоб. Она двинулась в обход вокруг болота под прикрытием артиллерии. А имитацию решительной лобовой атаки устроили силами всего одной бригады: пулеметные очереди, дымовые шашки, крики «Ура!» заставили немцев поверить.

— Русские идут! — кричали наблюдатели на Зайцевой горе. — С юго-востока! Их очень много!

Командир гарнизона укрепрайона, не дожидаясь приказа из штаба в Вязьме, отдал команду на подрыв плотины Милятинского водохранилища. Взрыв прогремел в восемь вечера. Вода хлынула в долину, заливая низины, подходя к Фомино с двух сторон. Дороги, мосты, переправы — все быстро уходило под ледяную воду, наполненную льдом, разломанным взрывами. Немцы, оставшиеся в деревнях между высотами и на самих высотах, оказались отрезанными, словно на островах. Без подвоза продовольствия, без боеприпасов, без возможности эвакуировать раненых.

— Есть! — заорал связист на КП Болдина. — Немцы подорвали плотину!

Болдин усмехнулся, повернулся к радисту.

— Передайте Новосельскому начинать движение в обход. И пусть артиллерия перенесет огонь на Зайцеву гору. Теперь снаряды немцам не подбросят. Теперь они — как на островах. Вот и пусть там сидят пока. Контратак с их стороны оттуда можно не опасаться. Ни один немецкий танк по такой хляби не проедет.

* * *

Ловец услышал взрыв плотины, когда они с десантниками Казанкина уже залегли на подступах к Варшавскому шоссе напротив Калугово. Гул прокатился по лесу, и земля вздрогнула за многие километры.

— Началось, — сказал Казанкин, прижимая бинокль к глазам. — Вода пошла. Через час дорога к Фомино будет непроходимой. Главное — это успеть перерезать шоссе.

Ловец успокоил генерала:

— Успеем. Немцы сейчас в панике. Их артиллерия на высотах скоро останется без снарядов. Авиация, похоже, не сможет летать и завтра — туман поднимается над зоной затопления. Наш час, товарищ генерал. Решительный час.

Казанкин поднял руку, сжатую в кулак, скомандовал:

— Вперед! За Родину! За Сталина! Ура!

И десантники поднялись в атаку на разведанные огневые точки противника возле шоссе.