Ловец, закончив разбираться с немецкой батареей, спустился с холма и направился к разъезду Завальный, по пути рассматривая трофеи. Рядом с ним шли Смирнов, Ковалев, четверо снайперов-разведчиков и несколько автоматчиков. Остальные бойцы из взводов Смирнова и Ковалева остались при захваченных немецких орудиях, укрепившись на высоте 209, господствующей над этим участком железной дороги.

Повсюду после боя что-то горело. Чадила горящим бензином подбитая немецкая техника. Горели вагоны. И в отсветах пламени было хорошо видно, где сражение оказалось более яростным. Ближе к железнодорожным путям возле траншей и уничтоженных пулеметных точек бесформенными темными кочками на снегу лежали трупы. Там же чернели и воронки от снарядов. А под ноги попадалось брошенное оружие. Там еще стонали раненые, которым, впрочем, санинструкторы, пришедшие с партизанами, оказывали уже первую помощь.

Попаданец торопился. Он порывался поскорее вернуться к обозу, чтобы посмотреть, как там Клавдия и Рекс. Но тут прибежал порученец от Жабо. Боец сообщил, что майор ждет Ловца на станции для важного разговора. И пришлось идти туда.

На фоне разбитых вагонов и горящих в отдалении цистерн на платформе стоял Жабо в полушубке и в ушанке с красной звездочкой. Автомат ППШ-41 висел у него на груди. Запах гари, пороха и смерти витал в воздухе. Пленные немцы, которых партизаны и окруженцы из «партизанского полка», в отличие от десантников, все-таки взяли в плен предостаточно, убирали трупы под конвоем.

— Здравствуй, Коля! — произнес Жабо, улыбаясь и протягивая руку.

— Здравствуй, Володя! — ответил Ловец, пожимая ладонь смелому пограничнику.

— Хорошо мы поработали, — усмехнулся майор, оглядываясь по сторонам. — Сгоревшие танки и пушки! Захваченные эшелоны и склады! Оставшиеся немцы в панике сбежали. А те, что не успели сбежать — сдались. Теперь у нас есть и продовольствие, и боеприпасы. И пленные.

— И много фрицев в плен взяли? — спросил Ловец, кивая на колонну немцев, которую вели к станции.

Жабо ответил.

— Человек пятьдесят. В основном, простые пехотинцы из охранных рот. Эсэсовцы и фельджандармы не захотели сдаваться. Но мы все же захватили живьем несколько их унтеров и даже двоих офицеров. С ними потом разберемся, допросим, как следует, — Жабо достал папиросу, закурил. — А ты, я смотрю, Епифанов, немного ранен?

— Царапина, — ответил Ловец, трогая левую щеку, которую задело вскользь осколком, когда еще он с бойцами Ковалева и Смирнова входил в лес, направляясь к высоте от разъезда. Он даже сразу и не заметил этого пустяка, а теперь, когда не вытертая вовремя кровь на щеке запеклась сама по себе, со стороны казалось, что рана гораздо больше и страшнее, чем она была на самом деле.

Жабо сменил тему, удивив попаданца:

— А мне тут, Коля, сегодня самолетом У-2 переслали новую директиву Ставки за подписями Сталина и Василевского. Пишут, что ликвидация немецкой группировки на Ржевско-Вяземском выступе слишком затянулась. Приказывают не позднее 25 марта нам соединиться с наступающими от фронта нашими войсками возле Милятино. Выделяют для наступления вдоль железной дороги еще пять стрелковых дивизий и две танковые бригады из Резерва Верховного Главнокомандования. Я уже перепроверил шифровкой в Центр. Все верно.

Попаданец хмыкнул.

— Хм, хорошие новости! Пять дивизий с танковыми бригадами — это немалая сила, если ее с умом использовать, а не распылить попусту или положить в лобовых штурмах.

Жабо помрачнел, проговорив:

— А вот тут и неизвестно, как пойдет. Этим из резерва как раз приказано для начала штурмовать высоты Заячьей горы возле Фомино Первого и Фомино Второго и взять их любой ценой, перерезав Варшавское шоссе. Сам понимаешь, это дело нелегкое. Я по карте внимательно посмотрел. В том месте рельеф гораздо больше немцам благоприятствует. Высоты за ними, а нашим предстоит наступать по низине с юго-востока через болото Шатинский мох. Оно там распростерлось перед этими самыми холмами и простреливается с них. К тому же, со дня на день снег начнет таять. Да еще и плотину Милятинского водохранилища немцы могут взорвать в любой момент. Ну, чтобы создать очень серьезную водную преграду для наших наступающих войск. Да и потонут красноармейцы в ледяной воде сотнями, ежели такое допустить.

— Значит, нужно постараться, чтобы у немцев не получилось, — сказал Ловец. — Надо попробовать нам занять плотину и взять Заячью гору до того момента, как наши вперед попрут со всей дури.

Жабо вздохнул и спросил:

— Да как же ее взять, если высота хорошо укреплена, а с нее все вокруг на километры простреливается?

Попаданец объяснил:

— Возьмем тем же способом, как я высоту 209 только что взял вместе с немецкой батареей. Просочимся в ночи малыми группами с разных сторон. Нападем неожиданно. И готово. Только сил больше потребуется, чем пара взводов, раз там укрепления посерьезнее. Сначала проведем разведку и уточним. Потом детальный план операции разработаем и жахнем.

Жабо задумался, потом кивнул.

— Ладно. Будем готовиться. А сейчас — давай сначала посмотрим, что мы тут захватили. Подсчитать нужно трофеи.

* * *

К станции подходили все новые группы бойцов. Десантники, партизаны, ополченцы Васильева — все тащили что-нибудь. Ящики с патронами, гранатами, минами. Трофейные пулеметы, автоматы, карабины по несколько штук. Немецкие плащ-палатки и маскхалаты целыми тюками, спальные мешки, фляги, ремни, котелки и прочие полезные на войне вещи.

— Несите к складу! — командовал милиционер Яковлев, указывая на единственное полностью уцелевшее здание пакгауза. — Сортируйте! Оружие отдельно, боеприпасы отдельно, продовольствие отдельно!

— Товарищ капитан, — обратился к нему молодой десантник, — а шоколад куда? Тут целый ящик трофейного шоколада.

— В общий котел! Чтобы потом бойцам раздать централизованно. Заслужили.

Партизаны Яковлева тащили мешки с мукой и крупой. Кто-то нашел ящики с немецкими консервами. Радости не было предела.

— Смотрите, — показывал молодой партизан Ванька Фандин, — настоящая немецкая тушенка! Свиная!

— Не свиная, — усмехнулся другой, постарше. — Конская. Немцы лошадей на консервы пускают. Но есть можно.

— И на том спасибо, — сказал Ванька, пряча банку в вещмешок.

Васильев со своими ополченцами разгружал эшелон с боеприпасами. Тяжелые ящики передавали из рук в руки. Работа шла непрерывно, как на конвейере. Цинки с патронами, снаряженные обоймы для карабинов «Маузер-98к», прямые магазины для автоматов «МП-40», ленты для пулеметов в металлических коробах.

— Осторожнее, — покрикивал Васильев. — Не уроните! Там еще и гранаты с минами!

— Да не уроним, товарищ майор, — отвечал сержант-кавалерист Егор Сабуров, который, несмотря на свое назначение командиром взвода, таскал ящики не хуже остальных. — Мы к тяжестям привычные. В лагере у немцев бревна таскали.

Здоровенный старшина Шатунов, который проявил себя геройски в рукопашной, оберегая самого майора Васильева, тоже хорошо помогал.

— Отдохнули бы немного, — сказал Васильев, заметив в свете костров, что у обоих мелкие ранения, — самодельная повязка, пропитанная кровью, на левой руке у Шатунова, а у Сабурова рассечена правая бровь и большая шишка на лбу, похоже, от удара прикладом.

Но они отмахивались:

— Успеется. Сначала разгрузим.

Милиционер Яковлев, который вызвался быть старшим по трофейной команде, докладывал Жабо и Ловцу:

— На станции взяты две 88-мм зенитные пушки с боекомплектом — 280 снарядов. 12 пулеметов «МГ-34» в исправном состоянии с полными комплектами пулеметных лент и запасных стволов. Автоматов «МП-40» — 270. Карабинов — 456. Минометов — 16. Мин для минометов — 840 штук. Ручных гранат — 910. Патронов — очень много. Все еще не пересчитали. К тому же, взяли пять грузовиков «Опель» и семь мотоциклов с колясками без видимых повреждений.

— А продовольствие? — спросил Жабо.

Яковлев зачитал другой список:

— Мешков с мукой и крупой — 168. Ящиков с консервами — 53. Шоколада — 9 ящиков. Папирос немецких — 5 ящиков. Спирта медицинского — две цистерны. Кроме этого, еще и топливо захватили у немцев — 15 цистерн с бензином. И еще семь живых лошадей и четыре мертвых, которые в бою погибли.

— Богато, — усмехнулся Жабо. — Немцы прислали нам подарки.

— Отлично! — добавил Ловец. — Будем воевать против них их же оружием. Только надо все куда-то перепрятать, а то после рассвета, если будет хорошая погода, немцы обязательно устроят авианалет.

— Спрячем в лесу. Мои партизаны в этом большие мастера, — заверил Яковлев. — Лошади пригодятся для перевозок. А павших коней надо разделать на мясо…

Сельский милиционер оказался очень хозяйственным и тут же побежал организовывать схроны. Несмотря на усталость после боя и долгого ночного перехода, бойцы работали с азартом. Понимали: если не успеют разгрузить эшелоны до того, как немцы поднимут авиацию, все трофейное имущество, доставшееся в бою, взлетит на воздух и сгорит на земле.

— Быстрее, быстрее! — покрикивал Яковлев, раздавая указания. — Не для того мы ночью воевали, чтобы сейчас все трофеи бомбами накрыло!

— Товарищ командир, — обратился к нему молодой парень из окруженцев, которых Жабо выделил в помощь партизанам, — а где складировать? В разбитом пакгаузе, что ли?

— В лесу складируйте. Рассредоточивайте под елями. Маскируйте ветками. Чтобы с воздуха не видно было.

Бойцы таскали ящики в лес, делали для них снежные «землянки» вдоль железной дороги, укладывая штабелями и накрывая лапником. Кто-то придумал маскировать трофеи белыми простынями, которых тоже нашли полно в разбитых вагонах.

— Так, — сказал Яковлев, глядя на груду ящиков. — Теперь главное — не разбазарить. У каждого схрона выставить по часовому. Все учтем, распределим. Что нужно для боя, то выдадим бойцам сразу. Остальное — в резерв отправим постепенно на санях, раздадим в деревнях.

* * *

— А пленных кормить чем? — спросил вдруг кто-то.

— Баландой лагерной, — усмехнулся один из освобожденных военнопленных. — Пусть поедят то, чем они нас кормили. Вот и узнают, каково это.

В это время пленные немцы, убирая трупы на станции при свете костров, косились на груды трофеев. Кто-то вздыхал, кто-то отворачивался.

Жабо приказал пока пленных не трогать.

— Пусть работают, — сказал он. — Копают и таскают. А потом особый отдел с ними разберется.

Один молодой немецкий солдат, глядя, как довольные десантники тащат ящики с тушенкой, даже заплакал.

— Что, гад фашистский, жалко жратву стало? — спросил его конвоир-ополченец, не надеясь на ответ.

— Я понимать русский, — ответил тот коряво, но понятно. — Я себя жалеть. Не хотеть воевать.

— Зачем же ты тогда приперся к нам, морда фрицевская? — огрызнулся ополченец, но бить пленного не стал.

— Этого отдельно. Раз он русский понимает, то назначим переводчиком для пленных, — приказал Яковлев. — Будем через него им задания давать, что надо делать.

Трупы своих пленные немцы убирали весь остаток ночи. Им объяснили задание через переводчика, выдали лопаты и приказали хоронить павших соотечественников в широком окопе, прорытом для танков между станцией и разъездом. И они кое-как справлялись. Одни таскали мертвых с путей и от вагонов, другие отвозили к кладбищу на волокушах. Потом менялись. Мертвецов складывали на дно окопа, засыпая комьями мерзлой земли и снегом.

— Быстрее! — покрикивал конвоир. — А то скоро рассвет, налетят самолеты, и вам, фрицы, достанется от своих же.

Немцы торопились. Они тоже не хотели попасть под бомбежку. Попав в плен к русским, они чувствовали себя не так уж и плохо, радуясь тому, что война для них уже закончилась, и они все-таки остались живы, хоть и сдались.

* * *

Когда разъезд Завальный и станция Вертерхово были взяты под полный контроль, небо снова затянуло облаками. На рассвете начал падать пушистыми хлопьями снег почти без ветра. Летной погоды не ожидалось, и это всех успокоило.

Люди сидели у костров, грелись, ели трофейную тушенку, пили чай с шоколадом. Кто-то чистил оружие, готовясь к новому дню войны. Многие уже спали, устроившись у огня и накрывшись плащ-палатками.

В это время три майора, — Епифанов, Жабо и Васильев, — а также капитан Кравченко, собрались на оперативное совещание в уцелевшем крыле станционного здания.

— Железная дорога у нас в руках, — сказал Жабо, водя пальцем по карте при свете керосиновой лампы. — Немцы не смогут перебрасывать резервы в этом направлении.

— Трофеев много. Теперь хватает не только оружия, но и продовольствия, — добавил Кравченко. — Есть возможность организовать прочную оборону на этих позициях и продержаться пару недель.

— Да, мы пока закрепимся здесь, — поддержал Ловец. — Очень важно хорошо укрепить высоту 209. Она господствует над всей местностью. Немцы обязательно попытаются отбить разъезд и станцию, а наши позиции на холме помешают. У нас теперь есть артиллерия. Встретим, как надо.

— И трофейные зенитки хорошо бы поставить на боевое дежурство, — заметил майор Васильев.

— Если мы успеем взять Заячью гору с тыла до наступления с фронта, то немцы не смогут укрепиться так, чтобы прорыв стоил нашим огромных жертв. — сказал Ловец.

— А сил хватит, чтобы эту гору взять? — спросил Кравченко.

Ответил Жабо:

— Хватит. У нас теперь есть оружие, боеприпасы, продовольствие. И главное — люди, которые верят в победу.

— За день все разведаем, — сказал Ловец. — А к вечеру по результатам подготовим штурм.

— Тогда — по рукам, товарищи командиры, — сказал Жабо. — А сейчас надо организовать бойцам отдых. Пусть поспят, пока вражеские стервятники не налетели. Да и нам самим надо бы немного отдохнуть.

* * *

Когда пришла весть, что станция и разъезд взяты, Клавдия занималась привычной работой, перевязывая раненых вместе с санинструктором Скомороховым возле костра. Чодо с перевязанной ключицей, но с автоматом в здоровой руке, держался чуть поодаль, охраняя их на всякий случай.

Клавдия в очередной раз возвратилась к резервным санитарным саням за перевязочными материалами. И Рекс, которого она позвала, услышав знакомый голос, открыл глаза, поднял голову и лизнул ее руку.

— Живой? — спросила Клавдия. — Отогрелся немного от костра?

Пес чуть заметно вильнул хвостом.

— Валерку убили, — сказала она ему. — Я думала, что и ты умираешь. Но теперь вижу, что получше тебе. Ничего, мы тебя выходим. Осколки каким-то чудом тебя не задели. Значит, судьба тебе жить. А это просто контузия.

Она налила в миску теплой воды, прокипяченной на костре для медицинских целей, но уже остывшей, поднесла к морде пса. Рекс пил долго, с трудом, но пил.

— Молодец, — сказала она. — Молодец, дружок. Потихоньку выздоровеешь. Вот твой хозяин вернется, и сразу очухаешься.

Она гнала от себя мысли о Ловце, не зная, жив ли он? Ее волновало, почему он не возвращается? Почему оставил ее с обозом, приказав не высовываться на передний край, где она могла бы принести больше пользы? Ее мучили все эти вопросы, но, вроде бы, никто не приносил дурных вестей о Ловце. Наоборот, радисты сообщили, что Ловец взял высоту и захватил немецкие пушки. И Клава не понимала, почему же он не возвращается, хотя бы не к ней, а к своей верной собаке?

Тут по рации передали обозу приказ выдвигаться к станции. Прислали и лошадей. Еще две клячи для обоза. И, погрузив раненых на сани с помощью десантников, Клавдия, поехала с обозом на новое место.