Лес вокруг обоза быстро превратился в поле боя. Белые маскхалаты эсэсовских лыжников мелькали между стволами, как призраки. Они не орали, не стреляли длинными очередями наугад, а били из карабинов и из автоматов экономно. Редкими, но точными выстрелами и короткими выверенными очередями по два-три патрона. Профессионально. Четко. Без лишней суеты. Если их раненые и кричали что-то, не в силах сдерживаться от боли, то не по-немецки.
Финны, — мелькнуло в голове у Липшица, когда он увидел в очередной вспышке света от немецкой осветительной ракеты, как один из нападающих ловко залез на ель, быстро укрывшись среди развесистых еловых лап. Только финская школа зимней войны предусматривала подобную лесную тактику.
— Мать вашу! — заорал партизанский пулеметчик Кузьма, вскидывая свой «дегтярь». — Сейчас я вам задам жару!
Но только он начал пристрелку, как вражеская пуля сбила ветку справа от него. Вторая — слева впилась в ствол елки. Третья легла точно в грудь. Кузьма дернулся, выронил пулемет, упал на спину, глядя в темное небо пустыми глазами.
— Кузьма! Я иду на помощь! — закричал Валерка Тюрин, сидевший в санях с ранеными. Парень дернулся было к нему, схватив «трехлинейку» какого-то раненого, но Клавдия удержала его за воротник.
— Сидеть! — рявкнула она, встряхнув паренька. — Не высовывайся!
Лицо у нее было белое, но не от страха — от злости. Свой «Вальтер» она уже достала из кобуры, проверила, сняла с предохранителя.
Чодо почувствовал, что новая винтовка начала клинить. Когда он перекатился на новое место, случайная пуля чиркнула по его «Светке», выбив оружие из рук. На вид осталась просто выщерблина и глубокая царапина, но затвор с того момента ходил туго. Очередной выстрел стал последним. Пуля вошла финну в плечо, но не убила. Тот упал, закричал что-то по-своему и сполз за ствол сосны. А затвор «СВТ» заклинил окончательно.
Эвенк тихо выругался на своем языке. Он опустил бесполезную винтовку и начал осторожно пробираться ближе к обозу, надеясь взять там какое-нибудь другое оружие. Внезапно из-за сосны справа выскочил финн, который обошел позицию снайпера по дуге и подобрался вплотную. Рослый широкоплечий парень вскинул карабин, целясь в кого-то из обозников. Тут он заметил сбоку от себя за мерзлыми кустами подлеска Чодо и начал поворачивать ствол в его сторону, но не успел. Таежник был быстрее. Он выскочил из кустов с проворством хищного зверя и ударил ножом.
Острая сталь вошла финну в шею, перерезав артерию. Враг захрипел, выронил карабин, схватился за лезвие обеими руками в бесполезной попытке вытащить. Он осел в снег и умер. А Чодо, завладев вражеским карабином, тут же выстрелил в другого финна. Вот только, как выяснилось, патрон в трофейном карабине оказался последним. Приходилось перезаряжать.
А на выстрел сразу выскочил из-за ближайшего дерева еще один противник. Тоже высокий с бешеными глазами. Он выстрелил, но не попал. Чодо Баягиров успел упасть и перекатиться прямо ему под ноги, вогнав нож снизу-вверх в живот. Финн заорал, но не упал. Он не выстрелил, а попытался ударом приклада размозжить Чодо череп. Эвенк не успел полностью увернуться, принял удар на левое плечо.
Боль была мгновенной, ослепляющей. Чодо упал, но тут же вскочил и кинулся не в сторону, а навстречу врагу. Поднырнув под его руки, таежник снова нанес удар ножом. Но здоровенный финн опять не умер и даже не потерял сознание. Он лишь выронил карабин, схватившись с эвенком в рукопашную. Они оба повалились в какой-то промерзлый куст. Финн был сильнее, больше и тяжелее. Но он был ранен и это обстоятельство уравновешивало силы противников.
Финн вцепился в правую руку таежника, не давая ему нанести новый удар ножом. А Баягиров навалился всем телом и обхватил рукоять ножа двумя руками. Превозмогая боль в левом плече, он пытался продавить лезвие до горла врага. Но раненый финн сумел резко изменить положение. Саданув коленом эвенку в пах и перекатившись, он сбросил с себя охотника и выхватил из ножен свою финку.
Внезапно Чодо, лежа на снегу, отброшенный в кусты, нащупал рядом выпавший в драке карабин. И таежник сразу ударил им финна. Попал прикладом в лицо. Вроде бы удачно заехал по носу. Финн взвыл, попытался полоснуть ножом, но длина карабина не позволяла достать до Чодо. А эвенк ударил еще раз. Сильнее. Попал в висок. Хрустнула кость черепа. Финн осел, упал в снег и больше не шевелился.
Липшиц залег за стволом старой березы, прижав «мосинку» к плечу. Он видел финна. Тот прятался за толстой сосной метрах в двадцати пяти — тридцати. Только край маскхалата, лишь смутная тень в темном лесу, слегка подсвеченном далекими вспышками осветительных ракет. Комиссар выдохнул, плавно нажал на спуск. Звук выстрела показался оглушительным. Пуля ушла мимо, сбив кусок коры в полуметре от цели. Финн ответил мгновенно — длинной очередью на подавление. Пули зацокали по березовому стволу, заливая Липшицу лицо щепками.
— Да что же такое? Откуда их столько взялось в этом лесу? — прошептал комиссар, перезаряжая.
И тут он понял, что ничего не видит. Шапка с головы упала, а глаза заливало теплым и липким. Он провел ладонью и понял — кровь. Пуля чиркнула по лбу, глубоко содрав кожу. А он даже и не сразу почувствовал в пылу боя. Он вытер глаза пальцами, промокнул рукавом. На мгновение зрение прояснилось. Финн перебегал к другой сосне, на ходу перезаряжая автомат. Липшиц вскинул винтовку, поймал силуэт в прицел, выстрелил.
Мимо. Такого с ним не было со времен Гражданской, чтобы промазал два раза подряд с небольшой дистанции. Он, пластун, который мог снять караульного с полутора сотен метров в сумерках, промазал с двадцати! Просто старый стал, руки уже тряслись, кровь текла по шее за воротник, липла к телу. Голова гудела и кружилась, мир качался.
Рядом застучал чей-то автомат. Коротко, нервно. Потом замолк. Липшиц повернул голову. Радист Коля Соколов, которого Ветров выделил комиссару для связи, сидел за кучей заиндевелых мешков с продовольствием возле саней, на которых стояла рация, и трясущимися руками пытался поменять диск в «ППШ». Подача заела. А другой диск никак не вставал на место.
— Твою мать! — заорал Коля, ударяя по диску ладонью. — Давай же ты, паскуда, стреляй!
Единственный запасной диск упрямо упирался, не попадая в пазы. Обмороженные пальцы плохо слушались. Коля никогда не думал, что руки могут так трястись. Ветров взял его к себе в группу еще в Можайске. Он был радистом, телефонистом и оператором связи при штабе. Умел ходить на лыжах неплохо. Но он не был ни десантником, ни просто хорошим стрелком. А сейчас он видел, как в десяти метрах от него финн перерезал горло старенькому партизану из охраны обоза, который не успел перезарядить свою старорежимную трехлинейку. Видел, как пуля раскроила череп дяде Ване — еще одному пожилому обознику, добряку, который час назад поил его чаем из закопченного котелка и угощал настоящим крестьянским хлебом с салом.
— Коля! Стреляй! — заорал рядом его напарник Рома Шевцов, который продолжал работать на рации, вызывая подмогу. — Прикрой, чтоб тебя!
— Не могу! — заорал он в ответ, и в голосе его звучали слезы. — Диск не лезет!
На разъезде бой продолжался. Немцы все еще не сдавались. Уцелевший танк «тройка», отъехавший назад к позициям возле бараков для работников железной дороги, превращенных немцами в свои в казармы, продолжал огрызаться огнем. Бронебойщики из противотанкового ружья сбили с него гусеницу. Но он стрелял до тех пор, пока десантники не подползли со стороны кормы, закинув на моторный отсек несколько гранат. Их разрывы заклинили башню и подожгли бензин.
А когда от этого танка удалось избавиться, батарея немецких орудий, расположенная за разъездом, в паре километров южнее за речкой Баскаковка, возле вершины высоты 209, открыла огонь по разъезду и занятым траншеям. Фугасные снаряды рвались, поднимая фонтаны мерзлой земли и снега. Осколки косили людей — и своих, и чужих. Похоже, эсэсовцы вызвали по радио огонь артиллерии на себя.
— Ложись! — заорал Васильев, падая на дно траншеи.
— Панасюк! — крикнул Ловец. — Подавить батарею! Положить их расчет!
— Не могу, — ответил старшина. — Далеко. Пулеметами не достать.
Тогда Ловец приказал:
— Обойти высоту! Смирнов, Ковалев за мной! Просачиваемся с флангов.
Несмотря на начавшийся артиллерийский обстрел, капитан десантников Кравченко поднял своих бойцов в новую атаку.
— Вперед! — крикнул он, перепрыгнув через бруствер. — Прорываемся навстречу полку Жабо!
Они побежали через еще одну линию траншей, через железнодорожные пути, прямо под огнем немецкой охранной роты, отчаянно обороняющейся возле эшелонов, стоящих на путях между разъездом Завальным и станцией Вертерхово.
— Не останавливаться! — орал Кравченко.
Пули свистели над головами десантников. Кто-то падал, но остальные бежали дальше. А в это время капитан милиции Яковлев со своими партизанами заходил с фланга, отвлекая огонь противника на себя.
Когда финны прорвались к обозу, Клавдия начала стрелять, схватив пистолет двумя руками и спрятавшись за толстым деревом недалеко от тех саней с санитарными припасами, в которых лежал контуженный Рекс. Она не помнила, сколько раз нажала на спуск «Вальтера». В ушах звенело, вокруг тоже стреляли, орали, стонали, крыли врагов трехэтажным матом.
Финнов было много. Они уверенно двигались среди лесных теней в темноте, разбавляемой лишь вспышками света от осветительных ракет, запускаемых за лесом над железной дорогой. Враги проворно перемещались на лыжах, обходили, давили числом. Они казались опытными и бешенными. Где-то справа еще держались стрелки-охотники, вроде Чодо и Липшица. Центр обоза прикрывали два партизана с ручным пулеметом и с автоматом. Они огрызались короткими очередями, не давая врагам взять обоз в клещи. Слева отстреливались двое связистов. Раненые, кто мог держать оружие, стреляли по врагам с саней.
— Валерка! — крикнула Клавдия, перезаряжая пистолет. — Лежи с ранеными в санях! Не высовывайся!
Пацан не ответил. Она повернулась — и сердце ухнуло куда-то вниз. Валерка Тюрин лежал на снегу возле саней, раскинув руки. Рядом валялась трехлинейка. Пуля вошла ему в лоб, вышла затылком, оставив на белом снегу кровавую отметину.
— Валерка… — прошептала Клавдия.
Он смотрел в небо. Совсем еще мальчишка. Он просил научить его перевязывать раненых. И вот — сам лежит мертвый. И никакими перевязками уже не поможешь. Она не успела заплакать. Не успела даже осознать.
И только она отвлеклась, как кто-то тяжелый, злой, огромный выскочил из-за соседнего дерева. В неверной светотени от осветительных ракет Клава заметила только перекошенный рот финского парня, когда выстрелила. Но, пуля только вышибла карабин из его рук, расщепив приклад. Враг остановился лишь на мгновение, потом кинулся вперед, сбил ее с ног, прижал к земле, схватил за горло, вдавил в снег. Свободной рукой он уже выхватил нож.
Она рванулась, хрипя. Но рукоять «Вальтера» все еще была в ее правой руке. Клавдия вдавила ствол в живот врага, нажала на спуск. Противник, получив пулю в кишечник, забился, зарычал, но не отпускал. Нож неумолимо опускался к горлу девушки. Она пыталась сдержать его левой рукой изо всех сил, но ее женских сил явно не хватало, а враг давил. Чувствуя, как горячая кровь льется из раны прямо на нее, Клавдия развернула пистолет в правой руке стволом к грудной клетке и снова выстрелила. На этот раз пуля пробила врагу сердце. Он дернулся и обмяк, навалился всей тяжестью, прижав девушку к земле. Последним усилием он сумел оцарапать ножом ей шею, но не сумел убить. А она сумела.
Клавдия вылезла из-под трупа, не помня себя. Вся в чужой крови, руки трясутся, в ушах звон. Она встала на ноги — и в очередной вспышке осветительной ракеты увидела страшную картину. Комиссар Липшиц стоял на коленях в нескольких метрах от нее над тремя трупами вражеских лыжников в окровавленных маскхалатах. В левой руке — дымящийся «ТТ». Правая — висела плетью. И весь его белый комиссарский полушубок справа был черным. Не от грязи — от крови. Липшиц смотрел на нее из-под длинной раны на лбу, где пуля прошла вскользь над бровями. Кровь стекала по его лицу, глаза были мутными, а кожа выглядела бледной, как мартовский снег. И он словно бы не узнавал ее. Видимо, от болевого шока…
— Комиссар! — закричала Клавдия, кинувшись к нему. — Очнитесь!
Ее санитарная сумка осталась возле саней, но в карманах телогрейки Клава нашарила бинты и пузырек йода. Руки у нее тряслись, плохо слушались, бинты падали в снег. Она материлась сквозь слезы и никак не могла взять себя в руки.
Занявшись привычным делом, Клавдия все-таки немного успокоилась. Перевязала комиссару лоб. Затем разрезала одежду и разобралась, что второе ранение не в плечо, а в правую сторону груди под ключицей. Такую рану жгутом не перетянуть. Она наложила повязку — давящую, толстую, прямо на рану. Ткань быстро пропитывалась кровью, но хоть что-то, чтобы приостановить кровотечение. Комиссар сидел, привалившись к березе, дышал часто.
— Жить буду? — спросил он одними губами.
— Будете! — пообещала Клавдия.
Бой вокруг обоза не утихал. Партизан с пулеметом больше не стрелял. Видимо, у него закончились или патроны, или жизнь. Слева отчаянно тарахтел «папаша» — там еще держались двое связистов. Но финны обходили и их. Чодо подобрал возле трупа автомат и стрелял короткими очередями, меняя позиции, переползая от дерева к дереву. Левое плечо болело адски, но автомат он держал в правой руке. Троих он уложил точно. Сколько всего за бой — уже не помнил. Счет сбился.
Радист Коля Соколов наконец-то с пятой попытки вогнал диск в своего «папашу». Он прицелился в белую фигуру, которая перемещалась между деревьями, и нажал спуск.
Очередь ушла мимо. Вторая тоже ни в кого не попала, лишь сшибла мерзлые ветки с кустов подлеска.
— Твою мать! — заорал Коля и вдруг почувствовал, как его дернуло за левый рукав. Пуля порвала шинель, поцарапала руку, но не задела сильно.
Он упал в снег, перекатился за мешки и снова нажал на спусковой крючок. Теперь попал точно. Финн, который в него стрелял, дернулся и упал возле дерева напротив.
— Есть! — заорал Коля. — Сдохни, гад!
А его напарник Рома Шевцов занимался в это время другим: продолжал вызывать помощь.
Вскоре что-то изменилось, вражеские лыжники уже не напирали, не пытались пробраться вплотную к обозу, а ограничивались стрельбой издалека. А из леса со стороны разъезда донеслись долгожданные звуки — крики «Ура!», пулеметные очереди на подавление, матерная ругань.
— Свои! — заорал кто-то из оставшихся в живых партизан охраны обоза. — Наши идут!
Это десантники, высланные на подмогу к обозу, развернули два лыжных взвода и прочесывали лес. Их «папаши» сметали оставшихся финнов беглым огнем. Уцелевшие враги, поняв, что русские их обходят превосходящими силами, начали отступать. Не панически — дисциплинированно, перебежками, прикрывая друг друга. Они уходили в ночной лес, оставляя в снегу своих и чужих.
Когда последних врагов отогнали десантники продолжив преследование уже поодаль у болота, возле обоза развели костер. Пламя подсвечивало поле боя. Повсюду в промерзлом лесу лежали трупы и виднелись пятна крови на снегу. Валерка Тюрин, накрытый плащ-палаткой, лежал рядом с санями. Комиссар Липшиц, — очень бледный, но живой, — сидел в санях рядом с Рексом, который так и пролежал без движения весь бой, но тоже был жив. Шальные пули пса не задели. Чодо — перевязанный, со сломанной левой ключицей и левой рукой, зафиксированной перевязью, сидел на бревне и курил самокрутку, глядя на огонь костерка.
Клавдия Иванова стояла у саней и смотрела на свои руки. Они все еще дрожали.
— Валерку похороним, — сказала она тихо. — С почестями, как настоящего воина.