Лейтенант Семен Горчаков не был простым армейским сапером. Он после училища прошел школу ОСНАЗа прежде, чем возглавил саперный взвод лыжного батальона особого назначения. Он проявил себя в битве под Москвой, умел действовать в тылу врага, подбираться к объектам подрыва незаметно, подползая на брюхе и подтаскивая взрывчатку. Он научился на практике взрывать мосты, пускать под откос эшелоны, минировать дороги так, чтобы немецкие специалисты не могли сходу найти взрывчатку. Он действовал четко, всегда тщательно прорабатывая маршрут и выбирая момент для диверсии. И главное — он умел ждать. Не дергаться раньше времени.

— Товарищ лейтенант, — прошептал сержант Юрий Семенчук, лежавший рядом за штабелем шпал, — танки двинулись в нашу сторону.

— Вижу, — ответил Горчаков.

Саперы едва успели все заминировать и затаиться, как начался бой. И теперь из широких окопов, прорытых недалеко от железнодорожной насыпи, по тревоге, лязгая гусеницами, выползали бронированные машины с черными крестами. Два «Pz. III» и два «Pz.IV», а за ними от двух длинных бараков, превращенных в казармы, бежали в мертвенном свете осветительных ракет фигурки пехотинцев. Сотни полторы солдат, не меньше. Целая рота, усиленная бронетехникой.

— Взрывай, — сказал Горчаков.

Семенчук нажал на кнопку взрывателя. Ток от батареи пробежал по проводам. Электродетонаторы сработали, как надо. И фугасы, заложенные на единственном пути выезда, сдетонировали одновременно. Два взрыва прогремели почти в унисон. Головной танк, тяжелую «четверку», подбросило взрывной волной. Гусеница лопнула, машина дернулась и крутанулась, перегородив дорогу остальным. Второй «Pz. IV», который ехал следом, подбросило взрывом под кормой и толкнуло вперед, отчего он налетел на первый. Броня громко лязгнула. Оба танка задымились. Из танковых люков начали выбираться танкисты.

Но Горчаков уже дал команду:

— Бронебойщики, по танкам — огонь! Остальные — по пехоте!

Расчеты ПТРД и пулеметов, которыми Ловец распорядился усилить саперов, устроили засаду заранее, открыли огонь с двух сторон. Справа, — от проезда из-за штабелей шпал. И слева, — прячась за развалинами какого-то пакгауза. Первый же выстрел из противотанкового ружья поразил еще один танк в борт. После чего на ходу осталась из всей танковой группы только замыкающая «тройка», которая начала отползать назад, огрызаясь огнем из курсового пулемета и башенной пушки. Вспышка, грохот, дым и огонь рядом. Взрывная волна разметала шпалы. И это наводчик танка пока еще не прицелился как следует, бил наугад.

— Отходим! — закричал Горчаков.

Но отходить было особо некуда. Немецкая пехота, проворно вылезающая из вагонов, стоящих на запасных путях у разъезда, отсекала пути к отступлению, занимая траншеи. Саперы пугнули их очередями из нескольких пулеметов. Но вражеская пехота, которая еще не успела к траншеям, лишь залегла вдоль насыпи и открыла шквальный огонь из автоматов и карабинов.

— Залечь за препятствиями! — крикнул Горчаков, меняя позицию со свои ручным пулеметом «ДП-27».

Пули свистели над головой. А танк продолжал бить из пушки. Снова грохот и опять мимо. Но сержант Семенчук рядом охнул — его зацепило осколком. Не сильно, но кровь пошла из предплечья правой руки довольно обильно.

— Потерпи, — сказал Горчаков, разрывая индивидуальный пакет, чтобы оказать первую помощь боевому товарищу. — Сейчас наши подойдут.

Вот только, пока они не подошли, а немцев вокруг становилось все больше. Надо было держаться. И саперы держались, отступив к развалинам пакгауза и отстреливаясь из всего оружия, которое у них имелось с собой. Наблюдая за ходом боя, Горчаков понимал, что чем дольше они продержатся, оттянув врагов на себя, тем меньше будет сопротивление немцев основным силам отряда Ловца.

* * *

Когда капитан Кравченко получил приказ обходить немцев с правого фланга, он делал это тихо, без лишнего шума.

— Ползком вперед! — скомандовал он своим десантникам. — Не стрелять, не курить, не кашлять.

Впрочем, их этому учили: маскироваться, перемещаться скрытно, не привлекать внимание противника. И десантники в белых маскхалатах, сливавшихся со снегом, продвигались ползком по краю леса, огибая за деревьями, кустами и сугробами открытое пространство, простреливаемое немецкими пулеметами.

Вперед поползли самые шустрые разведчики. Им повезло найти промоину: русло ручья под снегом, по которому текли уже днем в солнечную погоду весенние талые воды. Но их было в мартовские холода пока еще мало, потому сверху сохранился наст над слоем снега, а у самого русла ручейка получилась полая труба. Разведчики по ней и проползли от леса почти до самых немецких траншей незамеченными. Потом, неожиданно выскочив из-под наста, они перемахнули через бруствер траншеи, перерезав ножами пулеметный расчет.

Кравченко выбрался к траншее одним из первых следом за разведчиками. Второй немецкий пулеметчик на правом фланге, увлеченный стрельбой по лесу, не видел, что происходит у его соседей за спиной. Он даже не обратил внимания за шумом боя, что пулемет рядом почему-то замолчал. Впрочем, это бывало, если меняли стволы. Но не в этот раз. А в этот раз капитан Кравченко лично подполз к немецкому пулеметному расчету сзади и выстрелил из нагана с глушителем БраМит почти в упор, расстреляв трех немцев. Еще один пулемет замолк. Следующий немецкий пулемет замолчал из-за того, что расчет перебили снайперы Ловца. Воспользовавшись моментом передовая группа десантников быстро выскочила из сугробов, за пару минут перестреляв всех немцев, заняв вражеские окопы на фланге и открыв путь остальным десантникам.

— Вперед! — крикнул Кравченко.

Развивая свою атаку на фланге, десантники ворвались в следующую траншею, зачищая ее от немцев. Гранаты, автоматные очереди, рукопашная — все смешалось в этом суматошном мартовском вечере возле железной дороги, освещенной ракетами, висящими на парашютиках, словно люстры в небе.

— Первая траншея наша! — доложил Кравченко по рации Ловцу, подозвав радиста.

— Теперь удерживай, — ответил Ловец. — Жди подхода ополченцев.

* * *

Ловец, залегший за поваленной сосной на краю леса напротив железнодорожной насыпи вместе с Ковалевым и остальными снайперами своего отряда, работал по немецким огневым точкам.

— Видишь тот дзот, слева? — спросил он у разведчика.

— Вижу, — ответил Ковалев, всматриваясь в оптику.

Дзот был врыт в железнодорожную насыпь. Амбразура смотрела прямо на лес, откуда должна была начаться атака. Изнутри строчил пулемет, прижимая бойцов отряда к земле.

— Щель у амбразуры неширокая, но попасть можно, — прикинул Ловец. — Снимешь, если я сниму пулеметчика в дзоте справа?

Ковалев ответил:

— Попробую.

Ловец кивнул, сменил позицию, взял на себя другой дзот. Он лег за кустами, затаил дыхание, почти не дышал. Тело его замерло, слившись со снегом. Ветер дул в лицо, мешая прицелиться. Приходилось делать поправку. Наконец палец на спуске произвел легкое, почти невесомое касание. Прозвучал выстрел.

Пуля вошла точно в амбразуру. Пулемет справа замолк. Ковалев тоже выстрелил. Замолк пулемет и слева. Но оставались еще вторые номера пулеметных расчетов…

Они работали в паре. Ковалев — по левому пулемету, Ловец — по правому. Выстрел, второй — и два дзота замолчали почти одновременно.

— Отлично, — сказал Ловец. — Теперь можно и атаковать.

* * *

Смирнов, дождавшись, пока снайперы подавят пулеметы, поднял своих автоматчиков.

— В атаку! — крикнул он, выскакивая из леса на левом фланге.

Автоматчики, пригибаясь, побежали через минное поле к немецким траншеям там, где собаки все-таки проложили путь, хоть и подорвались две из трех. Белые маскхалаты сливались со снегом, да и немецким солдатам было не до отражения атаки со стороны минного поля, поскольку на них уже плотно насели десантники Кравченко с правого фланга, да и все немецкие пулеметы внезапно замолчали, оставшись без расчетов.

Гранаты! — приказал Смирнов.

И в траншею влетели взрывоопасные «подарки», калеча взрывами тех немцев, кто еще пытался сопротивляться.

— Занять траншеи! — заорал Смирнов, спрыгивая вниз.

ППШ работал безотказно. «Окопная метла» на коротких дистанциях не оставляла шансов. Немцы, пытавшиеся организовать оборону, падали, скошенные очередями.

— Зачистить! Пленных не брать! — командовал Смирнов.

И его бойцы зачищали. Ножи, штыки, приклады — все пошло в ход.

— Первая линия наша, — доложил он Ловцу через своего радиста.

— Молодцы! — похвалил Ловец. — Закрепляйтесь. Ополченцы сейчас подойдут.

* * *

Майор Васильев не умел бегать по снегу так же быстро, как десантники. Кавалеристов такому не учили. К тому же, после плена и голода его тело плохо слушалось. Но он шел, как мог, и вел за собой своих бойцов — бывших узников, которые еще на рассвете были бесправными военнопленными немцев, а теперь шли на них в атаку.

— Слышишь стрельбу? — спросил он у старшины Шатунова, здорового мужика, который шел рядом. — Наши уже завязали бой в траншеях у разъезда.

— Слышу, товарищ майор, — ответил Шатунов. — Пора и нам.

Васильев кивнул.

— Пора!

Майор остановился у края леса, увидел веточки, воткнутые саперами в снег по краям прохода через минное поле, посмотрел с досадой на трупы двух овчарок. Потом поднял руку, показал направление остальным, крикнул команду и сам ринулся первым к траншеям. Туда, где уже вовсю разгорелся ближний бой.

Ополченцы, вооруженные кто чем, побежали через минное поле к железнодорожной насыпи. Немцы, уже прижатые в траншеях десантниками и штурмовиками Смирнова, не могли вести плотный огонь. Но потери все-таки были. Кто-то попадал под шальные пули, а кто-то по невнимательности сбивался с безопасной тропы и подрывался на минах. Но они сделали главное — успели занять траншеи и добраться до путей разъезда, пока враг не опомнился.

— За мной! — крикнул Васильев, и ополченцы рассыпались по траншеям, помогая десантникам Кравченко и автоматчикам Смирнова добивать врагов. Через несколько минут первая и вторая линии траншей перед рельсами разъезда были полностью очищены.

Но, оставались еще и траншеи с другой стороны от железнодорожной насыпи. К тому же там, за штабелями шпал в развалинах пакгауза саперы лейтенанта Горчакова все еще держались в окружении. Потому медлить было нельзя.

— Вперед! За Родину! За Сталина! Ура! — раздавались крики со всех сторон.

Ополченцы рванулись вперед. Васильев перебежал рельсы под огнем одним из первых и спрыгнул в траншею с другой стороны путей. Перед ним стоял здоровенный фельджандарм с блестящей бляхой в виде полумесяца на груди. Он перезаряжал карабин. Поняв, что не успевает, жандарм начал замахиваться прикладом.

Старая кавалерийская закваска сработала быстрее мысли — рука майора сжала штык вместо сабли. Один точный и сильный удар острием в грудь под блестящий полумесяц, и немец упал, навсегда затихнув. Потом уже Васильев сообразил, что в подобном окопном сражении лучше все-таки полагаться на пистолет, застрелив из трофейного «Люгера» еще двоих супостатов. А рядом прикладом трофейного карабина здоровенный старшина Шатунов раскроил черепа еще двоим фрицам.

* * *

Взяв траншею, ополченцы ринулись на помощь окруженным саперам, сходу пробившись дальше, к руинам пакгауза. В этот момент с севера, со стороны станции Вертерхово, донеслась стрельба. Она быстро переросла в канонаду с пулеметами, минометами и даже танковыми выстрелами.

— Жабо пошел в атаку, — доложил Ветров командиру отряда, слушая эфир. — Он на связи, сообщает: ворвались на станцию, «Северный медведь» с ними. Немцы бегут.

— Передай: мы уже на разъезде. Железная дорога перерезана, — ответил Ловец. — Сейчас ударим с юга на север и возьмем всех немцев, кто тут остался, в клещи.

Жабо, узнав, что разъезд Завальный почти пал, бросил в бой все резервы. Бойцы его партизанского полка, бывшие окруженцы и партизаны, штурмовали станцию Вертерхово с трех сторон. Немцы, зажатые между отрядом Ловца и полком Жабо, начали отступать к лесу.

* * *

В это время в лесу, где остались связисты, обозники и эвакуированные с поля боя раненые, бой не прекращался ни на минуту. Немецкие лыжники, эсэсовцы из зондеркоманды «Штайн-3», — те самые, что пытались обойти обоз с фланга, как только основные силы отряда ушли вперед, — не прекращали натиск. Они засели на заснеженных деревьях, за промерзшими кустами, за камнями и буреломами, стреляя достаточно метко.

Чодо Баягиров держал оборону вместе с комиссаром Липшицем, стараясь изо всех сил. Такого напряженного боя до этого у него еще никогда не было. Противник, казалось, таился повсюду, рассредоточившись по лесу. Они с Липшицем стреляли по очереди. Чодо — из винтовки с оптикой. Липшиц — по старинке, из «мосинки» без специального прицела, но уверенно попадая по целям даже при плохом освещении.

— Слева, за сосной, — сказал Чодо тихо, заметив движение краем глаза.

— Вижу, — ответил Липшиц, щурясь в темноту, которая снова наступила, как только немцы перестали пускать свои осветительные ракеты так часто.

Липшиц осторожно сменил позицию, перекатился за мерзлыми кустами и выстрелил. Из-за сосны вывалился очередной труп.

— Десятый, — сказал эвенк, когда еще один немец после его выстрела выронил карабин и сполз по стволу.

— Восьмой, — ответил Липшиц, подстрелив врага, пытавшегося обойти их справа. — Сколько же их еще здесь?

* * *

Клавдия снова работала в ледяном аду. Раненые лежали везде — в траншеях, за брустверами, в воронках. Осколки, пули, ожоги, переломы…

— Терпи, милый, — говорила она, перевязывая очередному десантнику рану. — Терпи.

— Сестра, — шептал он, — я умираю…

— Не умирай. Не время еще, — подбадривала она. — Надо дожить до победы. Всего три года осталось до Берлина…

Она осеклась. Сболтнула лишнего, потому что знала точно. Ловец сказал ей. Скоморохов, молодой санинструктор, работал рядом. Он посмотрел как-то странно, наверняка, слышал. Но, она решила, что, если спросит, то скажет, мол, несла всякую ерунду, лишь бы успокоить раненого. А Скоморохов делал успехи. Он уже не боялся крови, не отворачивался от ран. Руки его двигались быстрее, увереннее — научился парень кое-чему у Клавдии. Да и стыдно ему стало перед ней, что ничего не умеет. Вот за ум и взялся. Но без нее он бы, конечно, не справился.

— Клава, у этого живот разворочен, кишки на снег выпали. Что делать? — спросил он.

Она отвечала:

— Сейчас. Я помогу.

И она помогала, чем могла. Собирала кишки, приматывала бинтом к распоротому животу, звала своих помощников, молодых парней, которые оттаскивали на волокушах раненых в лес к обозу. Перевязав очередного раненого, она переползла под огнем к другому, потом — к следующему.

Вернувшись в очередной раз к саням с ранеными, она обнаружила, что Рекс, которого она на последнем привале перед боем гладила, кормила трофейной тушенкой и поила чаем из своей кружки, лежит в стороне в резервных санях, закрыв глаза, и не шевелится. Она заметила пса, только когда подбежала к этим саням за новыми бинтами.

— Что с ним? — спросила она у юного партизана Валерки Тюрина, который присматривал за эвакуированными ранеными и за санями, пока взрослые санинструкторы работали на переднем крае.

— Контужен наш Рекс, — ответил Валерка. — Пришел сюда, шатаясь. Вырвало его. Теперь не ест, не пьет, не встает. Глаза иногда открывает, но не смотрит ни на кого.

Клавдия подошла к саням, потрогала пса за ухо. Пес слабо пошевелился, но не поднял головы.

— Рекс, — сказала она ласково, — ты только держись. Коля скоро из боя вернется. Он тебя вылечит.

Она не училась ветеринарии, но все-таки была медиком, потому внимательно осмотрела раны на собаке. На боках обнаружились укусы, оставленные другой овчаркой. Но, ничего более серьезного не нашлось.

— Валерка, наш десантный пес после взрыва мины все-таки, похоже, схватил сотрясение, — сказала Клавдия. — Поручаю тебе его. Не отходи ни на шаг. Укрой попоной, как следует, чтобы не замерз.

— Сделаю, теть Клава, — ответил крестьянский паренек.

И тут по веткам вокруг них защелкали пули. К обозу сквозь лес прорывались эсэсовцы.