Через два часа, когда раненые были перевязаны и погружены на сани, когда бывшие узники получили одежду, обувь, сухари, махорку, многие даже оружие, когда партизаны тоже немного отдохнули возле костров и поели, Ловец построил свой отряд.
— Выходим через десять минут, — сказал он. — Васильев — твои люди идут с нами. Остальных тебе, Яковлев, фильтровать и отправлять в лес. Забирай раненых и освобожденных, которым оружия не хватило.
— Понял, — ответил капитан милиции.
Они пожали руки. Партизаны подняли свои походные котелки, начали грузиться в сани, прощались с десантниками.
— Удачи вам, — сказал Кузьмич. — Пули пусть летят мимо вас, а снаряды — стороной облетают.
— И вам того же, — ответил Ловец.
Колонна двинулась. Партизаны еще находились в лагере — разбирали оставшиеся трофеи, грузили раненых, готовились к отходу в лес. На открытом месте вырубки, которое было хорошо известно немцам, никто оставаться не собирался. Все понимали: как только распогодится, снова прилетят «лаптежники», чтобы бомбить.
Ефросинья Ивановна, стоя у саней с ранеными, перекрестилась украдкой.
— С Богом, — прошептала она. — С Богом, родные!
Рекс с двумя немецкими овчарками бежал впереди колонны, разведывая путь вместе с разведчиками. Снег усилился, заметал следы позади. Метель снова кружила снежные хлопья.
«Повезло, — подумал Ловец. — Отличная погода для маскировки».
Он оглянулся. Лагерь оставался позади: дымящийся танк посередине, черные воронки вокруг, разбитые постройки, поваленные ворота, толпа освобожденных в теплой одежде, партизанские сани, груженные ранеными. И фельдшер Ефросинья Ивановна, которая махала им в след рукой.
— Не пропадите там, — сказала она негромко, но ветер донес ее слова.
— Не пропадем, — ответил ей Ловец и ускорил шаг.
Он думал о том, что партизаны отряда «Северный медведь» выглядели, как герои древних былин. Все бородатые, косматые, кажущиеся огромными в объемной теплой одежде и в самодельных маскхалатах поверх нее. При этом, каждый из них — явно закаленный боец, прошедший через все тяготы военной зимы, познавший, как говорится, огонь, воду и медные трубы. Командир обоза Яковлев — человек особой породы: спокойный, рассудительный, но с хитринкой. Типичный советский милиционер. А комиссар Кузьмич — настоящий оратор из народа, умеющий говорить с людьми просто и убедительно. Фельдшер Ефросинья Ивановна — тоже профессионал высокого класса, каких поискать. У таких людей незазорно поучиться стойкости и умению не падать духом в самых тяжелых условиях.
Колонна двигалась на запад уже второй час. Снегопад постепенно утихал, но видимость оставалась плохой — серая пелена стелилась над лесом, скрывая верхушки сосен и делая очертания деревьев расплывчатыми, как на старой фотографии.
Ловец шел на лыжах в голове колонны рядом с Рексом. Пес напряженно работал, шевелил ушами, то и дело останавливаясь, принюхиваясь к ветру. Две его новые «подруги» — бывшие лагерные овчарки, которых он переподчинил себе, — бежали следом, держа дистанцию в несколько метров. Они уже привыкли к новому вожаку и поглядывали на него с уважением, смешанным с легкой опаской.
— Командир, — окликнул Ветров, догоняя Ловца, — разведчики сообщили по радио: впереди чисто. Ковалев подтверждает, что карта, взятая у немцев, верная. А Горчаков передал, что саперы тоже уже на месте.
— Отлично, — ответил Ловец, сбавив темп, потому что сзади догонял Смирнов, наверняка собираясь о чем-то доложить на марше.
Ловец поинтересовался у него:
— Как там наши воины из бывших пленников?
Смирнов ответил:
— Немного устали с непривычки, товарищ майор. Лыж у них нет, потому по пояс в снегу продираются. Но идут замыкающими. Васильев их подгоняет. Партизаны, которых дал Яковлев — другое дело. У них охотничьи лыжи, идут бодро. Ну, а десантники Кравченко — тем более.
Ловец сказал:
— Ничего, скоро дойдем уже. Передай Васильеву: если кто не может идти в таком темпе — пусть поворачивает назад и остается с партизанами.
— Понял.
Смирнов кивнул, развернулся, прибавил скорости, помогая себе палками, и скрылся в снежной пелене, отдалившись в хвост лыжной колонны. Ловец вздохнул. Он и сам устал. Хотелось спать после бессонной ночи, боя и бомбежки. Глаза слипались, а мысли путались. Но он знал: нельзя расслабляться. Командир не имеет права уставать. По крайней мере, показывать свою усталость подчиненным.
Рекс, словно почувствовав настроение хозяина, ткнулся носом в его руку, посмотрел в глаза.
«Вожак, — пришла мысль, — я чую врагов впереди. Не только людей, еще зверей из железа». Две другие собаки тоже забеспокоились.
«Танки, — подумал попаданец. — Значит, идем правильно, разъезд уже близко».
Они специально пошли не вдоль путей, а через лесную чащу. Ловец решил, что вдоль путей немцы обязательно устроят засады. А вот о том, что русские пройдут длинным маршрутом сквозь густой лес и через плохо замерзшее болото, они подумают в последнюю очередь. Он поднял кулак — колонна замерла. И он приказал:
— Кравченко сюда!
Капитан десантников, шедший на лыжах в середине, получив приказ, переданный по колонне, и выбрался вперед. Тяжело дыша, он подбежал на лыжах и спросил:
— Что случилось, товарищ майор?
Ловец объяснил:
— Разъезд рядом. Километра два, не больше. Рекс чует танки. Командуй привал, определиться нужно.
Кравченко скомандовал отдыхать. Они вдвоем с Ловцом развернули трофейную немецкую карту на березовом стволе, давно упавшем в бурю, промороженном насквозь и заиндевелом. Ловец разъяснял, показывая на карте пальцем.
— Сейчас мы здесь. Вот разъезд. Вот насыпь железной дороги. Дзоты немецкие здесь и здесь. Танки в лощине.
— А минные поля? — спросил Кравченко.
Ловец ответил:
— По карте — между лесом и первой линией траншей возле насыпи. Но мы туда не полезем. Зайдем с флангов.
Кравченко возразил:
— Там у немцев пулеметы. Рискованно.
— Война, капитан, — Ловец усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — А на войне все всегда рискованно.
Привал устроили в лощине на краю болота, заросшей молодыми березками. Люди отстегивали лыжи. Кто-то шел оправиться за ближайшее дерево. Кто-то еще раз проверял оружие. Кто-то доставал сухари и жевал, глядя в одну точку и думая о чем-то своем. Партизаны Яковлева, привыкшие к долгим переходам, держались бодрее других — они развели несколько маленьких костров в ямках, прикрытых лапником, вскипятили чай в закопченных котелках, обходили бойцов, предлагая горячее.
Ловец присел у костра рядом с Яковлевым, который все-таки догнал колонну на марше, потому что Жабо прислал ему по радио новые указания. Командир партизанского обоза, который в последний момент передал командование обозниками комиссару Свекольникову, а сам двинулся с хорошо вооруженным партизанским взводом вместе с отрядом Ловца и остальными, скинув рукавицы, грел руки над огнем.
— Значит, Константин, ты милиционером был до войны? — спросил Ловец.
— Был, — кивнул Яковлев. — Участковым в Знаменке. Потом война — в партизаны ушел.
Попаданец поинтересовался:
— А кто ваш партизанский отряд организовал?
— Так по приказу райкома мы и организовали, милиционеры. А потом уже прибились к нам и другие. По-разному. Кто пришел из окруженцев. Кто — из местных. Кто из окрестных городов в леса убежал, когда немцы пришли. Собирались люди потихоньку. Сначала десятка два было, потом — больше. Сейчас — почти до полка наш отряд разросся.
— Майор Жабо хвалил вас, когда мы с ним встретились в Великополье, — заметил Ловец.
— Жабо — хороший командир, — Яковлев достал кисет, начал сворачивать цигарку. — Строгий, но справедливый. Дисциплину навел. Раньше у нас, бывало, как кто хотел, тот так и воевал. А кто не хотел — тот только вид делал, а сам прятался по деревням, грелся возле баб. Теперь не спрячешься. Приказ четкий — выполняй, или в расход пойдешь.
— Суровые у вас нравы, — проговорил попаданец. — А как с немцами? Не давят сильнее в последнее время?
— Давят, — Яковлев выдохнул дым, глядя в пасмурное небо, сереющее тучами между голых берез на краю болота. — Особенно после того, как мы с десантниками на большаке ударили и много фрицев положили. Они тогда взбесились — три деревни подряд сожгли, а всех жителей — под расстрел.
— Звереют оккупанты, — сказал Ловец.
Яковлев кивнул:
— Да. Звереют. Потому и воевать с ними надо по-звериному. Без жалости.
Они помолчали. Костер потрескивал, успокаивая. Но они понимали, что это их последнее затишье перед боем.
А на другом конце колонны, далеко от того костра, где грелись Ловец и Яковлев, майор Васильев в арьергарде строил свой отряд. Недавние военнопленные, одетые в полушубки и валенки, с трофейными карабинами и автоматами, выглядели уже не как изможденные узники, а как настоящие бойцы. В гражданской одежде, пожертвованной им партизанами, небритые, тощие, с воспаленными глазами на регулярное подразделение Красной Армии они, конечно, пока не походили, но в качестве ополченцев вполне были способны поддерживать основные силы в бою.
— Смирно! — скомандовал Васильев, и люди в его отряде замерли.
Он прошелся вдоль строя, заглядывая в лица, проверяя внешний вид и оружие.
— Бойцы! — сказал он, остановившись в центре. — Вы прошли через ад. Вы видели смерть, голод, унижения. Вы выжили. Не сломались. Не предали. Теперь вы снова в строю. Теперь вы бойцы особого сводного отряда. Временного. Но нам оказана честь. Мы будем воевать вместе с десантниками и с бойцами ОСНАЗа НКВД. И потому нужно показать себя с самой лучшей стороны. Поняли?
— Поняли, — ответили десятки голосов. Не хором, не стройно, но искренне.
А майор продолжал:
— Сейчас мы идем в бой. Атакуем в сумерках. Возьмем разъезд, перережем железную дорогу, поможем своим. У каждого из вас есть личный счет к врагу. И вы сможете его закрыть.
— Сможем! — теперь голосов было больше.
Васильев подошел к старшине Шатунову, здоровому мужику, который, несмотря на лагерные мытарства, сохранил и силу, и злость.
— Егор, ты будешь старшим в штурмовом взводе. Возьми самых крепких. Человек тридцать. Пойдете вперед.
— Есть, — Шатунов кивнул, поправил свой трофейный карабин. — Товарищ майор, а эти… — он кивнул в сторону партизан, — они с нами?
— С нами. Яковлев и его люди идут на левый фланг. А десантники Кравченко — на правый. Отряд Ловца заходит с тыла. Мы — отвлекаем немцев по центру. Вперед не лезем. Перестреливаемся с ними с края леса. Атакуем только тогда, когда десантники на флангах пулеметы подавят, а саперы и бронебойщики с танками разберутся. Понятно?
— Сделаем, — уверенно сказал Шатунов.
— Должны сделать, — ответил Васильев, но в голосе его не было такой же непоколебимой уверенности, как у старшины.
Он знал, что такое штурм укрепленного узла немецкой обороны. Знал, что потери будут. И боялся не за себя — за этих людей, которые только что вышли из лагеря, а уже идут в суровый бой. «Ничего, — подумал он. — Иного выхода нет. Надо брать разъезд сходу, иначе немцы подтянут подкрепления и перебьют нас всех из пушек и минометов».
Капитан Кравченко, командовавший двумя ротами 4-го воздушно-десантного корпуса, переговорив с Ловцом и сверив часы, вернулся к своему походному штабу. Рядом маячили его командиры взводов — молодые лейтенанты, усталые, но рвущиеся в бой.
— Товарищ капитан, — обратился к нему старший лейтенант Захар Аксаков, — бойцы спрашивают: долго ли еще стоять?
— Спроси у майора Епифанова, — буркнул Кравченко. — Он командует.
— Люди настроены решительно, — доложил политрук 2-й роты по фамилии Рудковский, не то еврей, не то поляк. — Рвутся в бой. Надо бы воспользоваться, пока настрой боевой у всех.
Кравченко посмотрел на него внимательно, проговорил:
— Я знаю, что в бой ребята хотят поскорее. Мерзнуть в лесу долго никому не хочется. Но приказ есть приказ. Ждем, когда смеркаться начнет.
Комиссар кивнул и замолчал. Он понимал, что после череды неудач, когда проваландались в немецком тылу без связи и снабжения, десантники вошли в раж, разгромив лагерь для военнопленных и перебив там всю охрану. Потому и в бой им хочется поскорее, пока боевой кураж не иссяк. К тому же, все предвкушали новые трофеи. Ведь уже поползли слухи, что на разъезде у немцев есть склады с продовольствием и не только.
«На то и десантура, — подумал капитан Кравченко. — Нас для того и готовили, чтобы громить вражеские тылы, а не для того, чтобы замерзать в лесу без всякого толку».
Когда вышли из лагеря, Клавдия шла в середине колонны рядом с санями, на которых лежали медицинские принадлежности. Сани тянула тощая пегая лошадь, которую дали ей партизаны вместе с возницей. То был совсем молоденький партизан, подросток лет пятнадцати по имени Валерка Тюрин. Он, оказывается, выпросил у Яковлева разрешение править санями, чтобы помогать санитарке. Яковлев сначала отказывался, но паренек его упросил. Он явно интересовался медициной.
— Тетя Клава, — спросил он, — а вы много раненых перевязали?
— Много, — ответила она. — Не считала даже сколько именно.
— А это страшно? — снова спросил Валерка.
Клава уточнила:
— Что страшно? Воевать?
— Нет. Раненых перевязывать, — проговорил подросток. — Под обстрелом, под бомбами, наверное, перевязывать страшновато?
— Страшно, — сказала Клавдия честно. — Но, надо обязательно. Все боятся лезть под пули, когда атакуют. Но лезут же, потому что без риска врагов не победить.
— Я бы так не смог, — признался Валерка. — Я стрелять умею. Батя меня научил, когда еще немцы его не убили. А вот перевязывать не знаю, как. Вы меня научите?
Клава кивнула.
— Научу, раз интересно тебе это занятие. А потом уже попривыкнешь. На войне быстро ко всему привыкаешь.
Они замолчали. Валерка бросил взгляд в сторону леса, где между стволами сосен мелькали белые маскхалаты дозорных групп, идущих на лыжах параллельно основной колонне.
— А правда, — снова спросил Валерка, — что у вас в отряде есть стрелки, которые с одного выстрела немцев за километр в темноте валят?
— Чодо, что ли? Или сам Ловец? — Клавдия усмехнулась. — Есть такие. Только не за километр, наверное, а метров за триста.
Валерка сообщил:
— А у нас в отряде тоже меткий стрелок был. Дядя Митя. Егерь бывший, еще царский. Немца с пятисот метров снимал в сумерках. Но его убили в прошлом месяце, когда на заставу напали возле деревни.
— Жалко, — сказала Клавдия. — Таких хороших стрелков всегда мало. Не каждый так умеет.
— Про Ловца много у нас рассказывают. А Чодо ваш — он кто? Сибиряк? — поинтересовался подросток.
Клавдия объяснила:
— Он эвенк. Охотник из тайги. Всю жизнь на зверье охотился до войны.
— Ого! — Валерка восхищенно выдохнул. — Настоящий лесной человек! Я про таких только в книжках читал.
Клавдия улыбнулась.
— Увидишь еще и поближе. Может, познакомлю, если будешь себя хорошо вести.