Когда густая метель немного утихла, сменившись мелкой и колючей снежной крупой, летящей в лицо, со стороны леса донесся скрип. Сначала далекий, едва различимый на фоне ветра. Но он нарастал, становился все ближе. Дозорные услышали новый звук — ровный, тяжелый хруст полозьев по насту, мерное позвякивание сбруи и приглушенные голоса.

Заснеженный лес, словно живая занавесь, расступился. И из снегопада из-за мерзлых елей вынырнул обоз. Пять саней, которые тянули запряженные в них лошади. С санями шли бойцы в теплой гражданской одежде: в тулупах, в полушубках, в добротных телогрейках и в меховых шапках. А поверх одежды у них были нашиты рваные белые простыни для маскировки в снегу. Камуфляж партизан выглядел странно: словно бы шли какие-то приведения в ободранных белых саванах.

Вооружение у многих виднелось трофейное. В основном, немецкие карабины, но попадались и автоматы — немецкие «МП-40», и даже пара ручных пулеметов системы «Льюис», еще английские, времен интервенции, но приведенные в рабочее состояние умелыми партизанскими оружейниками. Лица у всех бойцов выглядели суровыми, обветренными, обрамленными солидными бородами. А глаза смотрели из-под густых бровей, тронутых инеем, цепко и колко. Сразу было видно, что идут люди, которые привыкли выживать в лесу, несмотря на самый лютый мороз. Поравнявшись с патрулем десантников, они сказали пароль, который рассеял последние сомнения: это пришли свои, партизаны из отряда «Северный медведь».

Вскоре обоз вплотную приблизился к лагерю. Передние сани остановились возле разбитых ворот у развалин караулки. Следом за передней частью обоза подошли еще несколько санных повозок, груженых мешками, ящиками, тюками. На некоторых стояли пулеметы «Максим» — старые, исцарапанные осколками, но надежные, с пулеметными лентами, уложенными в патронные коробки.

Первым с саней спрыгнул коренастый мужик в овчинном полушубке, перетянутом ремнями, с двумя немецкими гранатами за поясом и трофейным автоматом на груди. Густая черная борода, лицо в копоти, но глаза — веселые, молодые, несмотря на морщины вокруг них.

— Здорово, мужики! — крикнул он громко, чтобы слышали все. — Кто тут у вас главный?

Ловец вышел навстречу и представился:

— Майор Епифанов. Командир особого отряда НКВД Западного фронта.

— А мы из партизанского отряда «Северный медведь». Командир обоза я, капитан милиции Константин Яковлев, — мужик козырнул по-свойски, приложив ладонь к гражданской меховой ушанке. — Майор Жабо приказал прибыть сюда, привезти продовольствие, забрать пополнение из освобожденных военнопленных, эвакуировать раненых и согласовать с вами дальнейшие действия.

— Ждали, — Ловец пожал ему руку. — Проходите, располагайтесь, товарищ капитан милиции. Времени мало, скоро мы выступаем дальше. Раненых и освобожденных узников сдаем вам.

— Только мы еще фильтрационные мероприятия не закончили, — вставил Смирнов, который тоже вышел встречать прибывших.

— С этим успеется, — сказал Яковлев. — Сперва со всем остальным разберемся. Да и с разгрузкой надо управиться.

— А что это вы привезли? — поинтересовался въедливый Смирнов.

Яковлев объяснил:

— Так ведь нам сказали, что все узники освобождены, вот и привезли им одежду, обувь и еду.

Ловец приказал:

— Давайте к ангару. Груз там сгружайте. Трупы немцев уже оттуда вынесены.

Яковлев повернулся к обозу, скомандовал:

— Двигай к ангару! Там будет разгрузка!

Партизаны засуетились. Лошади зафыркали на морозе, протащив сани еще немного и подъехав, куда было сказано. Там сразу начали разгружать «гостинцы». Люди передавали друг другу мешки, ящики и тюки, которые привезли партизаны, заносили все внутрь.

Рекс и две другие немецкие овчарки крутились снаружи возле саней, обнюхивая грузы в ожидании угощений.

Тут к командирам подошел еще один партизан. Лет сорока, седина уже заметно пробивалась в его бороде, но смотрел не устало, а бодро и уверенно, даже с каким-то огоньком. Он сразу представился:

— Комиссар 2-го батальона партизанского отряда «Северный медведь», старший политрук Игнат Кузьмич Свекольников, — голос у него был хрипловатый, но ровный, без надрыва. — Как только получили известие, что наши красноармейцы освобождены из плена, так сразу собрали кое-что из наших запасов. Поделились одежонкой, обувкой, сухарями, махоркой. Главное — это люди наши, советские. Спасибо, что освободили их. Мы тоже не бросаем своих. Сражаемся за наш лес. Вот только, немцы в последнее время слишком распоясались. Думают лес наш покорить. Пора напомнить им, что лес — наш. И вы напомнили.

Тут и майор Васильев пришел к ангару и сразу обратился к Яковлеву:

— Здорово, Константин! Помнишь меня? Мы же пересекались уже, когда я с эскадроном в этих лесах ошивался. Ты меня тогда, помнится, фуражом выручил. Спасибо, что пришли.

— Здорово, майор! Как же не помнить такого человека? — ответил тот. — А ты, Михаил Семенович, я смотрю, теперь в пешем строю?

— Да вот, угораздило меня, — усмехнулся Васильев. — Лошадок у тебя не найдется лишних? А то у меня в отряде ополчения, что здесь из бывших узников собрал, есть несколько ребят из кавалерии. Если бы были лошади, то хоть дозорные разъезды организовать…

— Могу дать только пару старых кляч, — сказал Яковлев. — Но на таких в атаку не пойдешь. Только если к телеге пристроить.

— И то хлеб! — обрадовался Васильев.

* * *

Слух о том, что партизаны привезли одежду и еду, разнесся по лагерю мгновенно. Бывшие узники, которые еще час назад сидели в снегу под бомбежкой, кутаясь в рваные шинели, потянулись к ангару. Сначала робко, не веря своему счастью. Потом смелее, когда увидели, что их товарищи уже получают обновки.

— Братки! — кричал молодой парень, которого все звали Серегой. — Тут валенки дают! И даже сапоги! Настоящие! И шинели! И полушубки! И шапки!

Васильев, который взял на себя руководство раздачей, стоял у входа в ангар и командовал:

— По одному, не толпиться! Стройся в очередь! Называть фамилию, звание, размер обуви! Одежду получать по росту!

Люди выстраивались, смотрели на тюки с одеждой глазами, полными слез. Кто-то крестился, кто-то просто молчал, надеясь перестать мерзнуть.

— Товарищ майор, — обратился к Васильеву пожилой узник, — а нам всем хватит?

— Хватит, если без очереди не лезть, — ответил Васильев.

Старый боец взял в руки видавший виды крестьянский полушубок, потрогал овчину и тут же надел.

— Добрые люди, — прошептал он, — спасибо вам! Спасибо, что помогаете согреться.

Застегнув полушубок, он сунул ноги в валенки — не новые, но мягкие, теплые, с войлочными стельками.

— Хорошо-то как, — сказал он, вытирая глаза рукавом. — Хорошо, братцы!

Другие следовали его примеру. Молодые парни, глядя на старших, тоже не стеснялись, — натягивали телогрейки поверх грязных гимнастерок, надевали обувь на обмороженные ноги.

— А здесь еще и сухари раздают! — закричал кто-то у входа. — И махорку!

Это был старшина Шатунов, здоровый мужик, которого Васильев назначил в своем отряде старшим по интендантской части.

— Бери, только не наглей! — кричал он, протягивая очередные три сухарика из мешка какому-то парню. — Не жуй сразу, размочи в кипятке. А то зубы сломаешь, они заболят и придется выбивать. Врачей-дантистов у нас в этом лесу нету.

Следующий в очереди взял сухари, покрутил один в руке, понюхал.

— Откусывай потихоньку, — поучал Шатунов. — И держи во рту, пока не размокнет.

Он откусил маленький кусочек, начал жевать медленно, с улыбкой блаженства на лице.

— Привыкай, — усмехнулся Шатунов. — Теперь ты свободный человек. Значит, будешь есть свободно.

И тут кто-то крикнул:

— Даешь свободу от еды!

Впервые за долгое время в лагере раздавался смех. Не горький, не нервный — настоящий, искренний.

Отдельное удовольствие освобожденным доставляла махорка. Курящие узники, а таких было много, выстроились в очередь, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Не торопитесь, — говорил партизан, раздававший курево. — Всем хватит. Мы еще и с запасом взяли у немцев, когда склад захватили. Жабо приказал ни одного бойца без курева не оставлять.

— Спасибо этому вашему Жабо, — прошептал кто-то. — Вот уж точно добрый человек.

Они курили, кашляли, но улыбались. Улыбались так, как не улыбались за все время, проведенное в плену. Потому что курево для них было напоминанием о прежней жизни. О той замечательной довоенной поре, когда войны не было.

* * *

Когда суета с разгрузкой немного улеглась, а партизаны и десантники устроили небольшой перекус, комиссар Игнат Кузьмич Свекольников уселся у костра, разведенного между двумя штабелями бревен. Вокруг собрались бойцы — бывшие узники, партизаны и десантники.

— Расскажи, отец, — попросил командир пулеметчиков Панасюк, — как вы там, в лесу, живете? Воевать толково получается?

— Живем, — ответил Кузьмич, грея руки над огнем. — Не жалуемся. С едой, правда, трудно. Сухари, да каша. Мясо редко — когда корову зарежем или лошадь. А так — больше картошка, да и ту немцы выгребли почти всю за зиму из деревень.

— И где же берете еду? — поинтересовался Панасюк.

— Где найдем, — усмехнулся Кузьмич. — В лесу кое-какие тайники у нас были с осени спрятаны. А еще крестьяне подкидывают. Многие помогают. Верят в нас. Ждут, когда прогоним немцев.

— А бои серьезные у вас с немцами были? — спросил старшина.

— Были, — кивнул партизанский комиссар. — И много. Вон, недавно операцию провели на юхновско-вяземском большаке. Жабо приказал — и мы ударили. В одну морозную ночь. Уничтожили восемь грузовых машин и почти роту гитлеровцев. Технику сожгли. Трофеев взяли много тогда — автоматы, патроны, даже ящик с минными взрывателями.

— Так вы, оказывается, воюете в полную силу, — заметил Панасюк.

— Приходится. А еще был бой в Борисенках, — продолжил комиссар, поворачиваясь ко всем собравшимся. — Там немцы мельницу наладили. Награбленное у населения зерно решили перемолоть. Ну мы не позволили. Наши разведчики ночью пробрались в деревню, тихо сняли охрану. Бойцы — следом за разведкой. Но часовой успел пустить красную ракету. Немцы выскочили из домов. Бой длился не меньше часа. Утром насчитали на улицах под сотню трупов вражеских. А мельницу ту в бою сожгли.

— Да у вас, я смотрю, каждый день бой, — заметил комиссар Липшиц, который тоже подошел уже с повязкой на левом ухе.

— Почти, — согласился Кузьмич. — А как иначе? Немцы лезут. Хотят лес наш прочесать, очистить от «бандитов», как они нас называют. Но не получится. Лес у нас большой. А мы в нем каждый куст знаем, каждую тропинку.

— А где вы спите? — спросил Панасюк.

Партизан поведал:

— В землянках спим. Используем траншеи, перекрытые бревнами на манер блиндажей. Холодно, конечно, но спасаемся самодельными печками-буржуйками. Мы их сами навострились изготавливать из жести. Прогорают, правда быстро. А дрова тоже сами заготавливаем. Лес на дрова богатый. Тяжело, но ничего — терпим. Охотимся на зверье, да рыбу ловим на речках подо льдом, проруби проделывая.

— А с Большой землей связь есть? — спросил Кравченко.

— Есть, — кивнул Кузьмич. — Жабо наладил. Самолеты к нему на аэродром летают — «У-2», в основном. Грузы возят. Медикаменты, боеприпасы, газеты. Сводки Совинформбюро читаем. О положении на фронтах знаем.

— Выходит, не забыли про вас, — сказал кто-то.

— Не забыли, — твердо ответил комиссар партизанского отряда. — Потому и не сдаемся.

Когда разговор зашел о Жабо, Кузьмич оживился еще больше.

— Майор Жабо — это, братцы, голова! — сказал он, понизив голос почти до шепота, как будто боялся, что немцы подслушают. — Он у нас теперь главный. Полк организовал из партизанских отрядов. Две тысячи штыков, не меньше. Угру удерживает. И всех он учит дисциплине.

— А что, у ваших партизан раньше дисциплины не было? — спросил Смирнов, который, как особист, не мог пропустить такую тему мимо ушей.

— Была, но разная, все больше колхозная, не военная, — признал Кузьмич. — Кто как хотел, так и воевал. А Жабо сказал: «Хватит. Будем воевать по-военному. По уставу». И теперь у нас каждый день — построения, наряды, патрули. Ночью — дежурства. За самовольную отлучку — под трибунал. За мародерство — расстрел.

— Не забалуешь у вас, — заметил комиссар Липшиц.

— А как иначе? — Кузьмич развел руками. — Мы же не бандиты, не уголовники. Мы — партизаны. А Жабо хочет создать из нас регулярные войска в тылу врага. И потому мы должны соответствовать. Жабо говорит: «Если каждый будет делать, что захочет, толку от наших действий будет мало. А если будем дисциплинированными с единым командованием, то обязательно победим немцев».

— И что, все согласились с такой постановкой вопроса? — спросил Липшиц.

— Почти все. Были, конечно, такие, что не согласны. Вот Кириллов, например, бывший командир нашего отряда. Так в Москву его отозвали. Говорят, что там арестовали. Точно не знаю. А остальных, что хотели вольницы, Жабо быстро угомонил — или в штрафную роту, или к стенке. Теперь у нас такой порядок. И немцы больше боятся, — усмехнулся Кузьмич, — потому что мы теперь не кучка партизан, а настоящая армия. У нас теперь большой полк, в котором несколько батальонов. Немцы понимают — мы представляем немалую угрозу для них. Вот и шлют карателей. Но ничего — мы держимся.

— Значит, теперь лесной армией называетесь? — спросил Липшиц.

— Где полк собрался, там и армия соберется, — кивнул Кузьмич. — А как еще? Мы здесь в лесу живем, воюем, умираем. И побеждаем. Потому что стоим на своей земле, за нами правда и доброта наша русская. А за немцами — только ложь, злоба и насилие. А на этом далеко не уедешь.

— Отлично сказано, — похвалил Липшиц. — Обязательно возьму на вооружение.

* * *

Клавдия, закончив перевязки, подошла к обозу, где партизаны разгружали ящики с медикаментами. Рядом стояла пожилая женщина в телогрейке и платке. На плече у нее висела тяжелая брезентовая санитарная сумка с нашитым красным крестом.

— А вы кто? — спросила Клавдия.

— Фельдшер Ефросинья Ивановна Сидорова, — представилась женщина. — Из местных я. До войны в районной больнице работала, в Знаменке. А теперь вот, с партизанами.

— Опыт большой? — поинтересовалась Клава.

Женщина ответила:

— Четверть века, милая. И на Империалистической была, и на Гражданской, и теперь на этой вот новой войне с Германией приходится раненых выхаживать.

Клавдия почувствовала облегчение. Настоящий фельдшер, суровый профессионал. Крепкая женщина.

— Поможете с ранеными? — спросила она.

— Для того и прибыла сюда из нашего лесного госпиталя, дочка, — усмехнулась Ефросинья Ивановна, открывая свою сумку. — Показывай, кого первым брать.

Клавдия показала. Санинструкторы, помогали подтаскивать к саням.

— Ты, дочка, из каких будешь? — спросила Ефросинья Ивановна.

— Из смоленских, — ответила Клавдия. — До войны в больнице работала.

Фельдшер поинтересовалась:

— Давно на войне?

Клава кивнула.

— В окружении была. С 33-й армией выходила. Вон, Ловец нас всех вывел. Потом опять пошла сюда добровольно. С ним.

— С майором этим, что ли? — фельдшер кивнула в сторону Ловца, который что-то обсуждал с капитаном Кравченко.

— С ним, — подтвердила Клава.

Ефросинья Иванова, еще раз кинув взгляд в сторону Ловца, заметила:

— А он ничего, мужик видный.

— Да, — Клавдия улыбнулась. — Он хороший. И собака у него умная.

— Ты его береги, — неожиданно сказала Ефросинья Ивановна, понизив голос. — Такие командиры редко живут долго. Но если рядом есть баба, которая его любит, — то проживет дольше.

Клавдия покраснела, но промолчала.

— Я много повидала на своем веку, — продолжила фельдшер Сидорова. — И на Империалистической, и на Гражданской. Знаю, как мужики воюют, когда за них бабы молятся. Держись за него, дочка. И не отпускай.

— Не отпущу, — тихо сказала Клавдия.

Готовя раненых к транспортировке на санях, они работали вместе — быстро, слаженно, как будто всю жизнь были знакомы. Клавдия — молодо, напористо. Ефросинья Ивановна — основательно, без лишней суеты.

Чодо, проходивший мимо, остановился на минутку. Таежник внимательно посмотрел на пожилую Ефросинью, потом на молодую Клавдию. «Две шаманки, — подумал он. — Теперь две. Значит, немецкая пуля не страшна. Вылечат». Он потрогал свой амулет и пошел дальше, направляясь в дозор.