На смену первым пяти самолетам прилетели еще шесть. Одна бомба угодила прямо в лазарет, где стояли нары. Дерево разлетелось в щепки, снег вокруг почернел от копоти. Те, кто был внутри, — а там оставались тяжелораненые, которых не успели вынести, — погибли мгновенно.

— Пять человек сразу, — прошептал фельдшер, глядя на дымящуюся воронку, образовавшуюся на том месте.

Он не договорил. Еще одна бомба упала метрах в пятидесяти, и его отбросило взрывной волной, уронив на мерзлую землю.

— Жив, Палыч? — заорал Шалимов, подбегая.

— Жив, — ответил фельдшер, помотав головой. — В ушах звенит только.

Они отползли за штабель бревен. Осколки бомб, падающих поодаль, эти большие штабеля, приготовленные для транспортировки по железной дороге, насквозь не пробивали. И эти бревна, сложенные вместе, спасли несколько десятков жизней.

Бомбардировка продолжалась целый час. На смену первым пяти самолетам прилетели еще шесть, потом три раза по три. Каждая волна бомбежки приносила новые разрушения, новые смерти, новых раненых.

Панасюк, который не переставал стрелять, наконец добился своего. Его очередная длинная очередь из трофейного «МГ» установленного на треноге, достала один из «Юнкерсов», когда тот неосторожно снизился для более прицельного бомбометания. Двигатель задымил, самолет дернулся, завалился на крыло, попытался уйти в сторону, но не успел. Он рухнул в лес примерно в километре от лагеря, взорвавшись при ударе о верхушки сосен огненным шаром.

— Есть! — злорадно заорал Панасюк, вскидывая кулак. — Так вам, гады!

* * *

Пока земля ходила ходуном от разрывов, а над лагерем кружили «Юнкерсы», бросая бомбы и увиливая от пулеметных очередей с земли, комиссар Липшиц пробрался в ангар и оказался там среди трупов. Он не обращал внимания на бомбежку. Уши заложило еще после разрыва той бомбы, которая отшвырнула его взрывной волной на снег. Ему повезло, что почти все осколки пролетели мимо. Царапнул только один. Кровь текла у комиссара из-за левого уха, но он не чувствовал боли — только слышал звон, монотонный и надоедливый, как назойливый комар.

«Легкая контузия, — подумал он. — Не первая. Не последняя».

Он сидел на корточках в углу возле трупов эсэсовского офицера и двух радистов, которых застрелили при штурме. Но они сделали свое дело: сообщили в свой штаб о нападении советских десантников на лагерь, вызвали самолеты для поддержки с воздуха с ближайшего аэродрома. Вот только, это эсэсовцам не помогло, — они уже были мертвы к тому моменту, когда «лаптежники» прилетели. Десантники еще не успели обыскать помещение перед бомбежкой, выбежав по команде «Воздух!» наружу, рассредоточившись и затаившись по канавам, пережидая авианалет.

Липшиц знал немецкий язык достаточно хорошо, чтобы читать вражеские документы. И он искал их. Он привык видеть мертвых. За время войны он перевидал трупов не меньше, чем санитар в морге. Старики, женщины, дети — все смешалось в этой мясорубке.

Немецкие радисты лежали рядом с офицером. Двое рыжеватых парней лет двадцати, на вид совсем мальчишек, в наушниках, которые так и остались на их головах. У одного пуля вошла в висок, у второго — в затылок. Крови было много. Она залила аппаратуру, застыла бурыми лужами на бетонном полу.

Обыскав труп офицера, Липшиц нашел в кармане его кителя ключи от сейфа, который стоял в углу. Внутри оказались папки, машинописные листы с печатями, какие-то бланки с грифом «Geheim» — секретно. Липшиц вытаскивал их, раскладывая на полу. Но, в основном, сведения в документах касались военнопленных. Тем не менее, первая интересная находка попала под руку уже через пару минут. Липшиц развернул карту на ящике из-под снарядов, подсвечивая трофейным фонариком.

— Черт! — выругался он, пытаясь разобрать немецкие каракули.

Это была схема обороны разъезда Завальный. Немецкие военные инженеры со всей своей пунктуальностью нанесли на схему все важные объекты: расположение огневых точек, минных полей, траншей, ходов сообщения. Артиллерийские позиции — западнее, на опушке леса на склоне холма за железнодорожной насыпью. Танки — за холмом, прикрытые с воздуха маскировочными сетями. Пулеметные гнезда врыты в саму насыпь с двух сторон.

— Есть, — прошептал комиссар. — Голубчики, все сами для нас нарисовали!

Он отложил найденную карту и продолжил искать. Вторая интересная находка — оперативные сводки, датированные вчерашним днем. На немецком языке Липшиц читал свободно. Гимназическое дореволюционное обучение, когда много внимания уделялось иностранным языкам, не пропало для него даром. К тому же, военная необходимость заставляла практиковаться в языке врагов быстрее любых учебных программ.

Он пробежал глазами список, поняв, что в районе разъезда Завальный сосредоточены основные силы зондеркоманды «Штайн-3», а в лагере удалось разгромить лишь ее третью часть. В Завальном держали оборону еще две роты эсэсовцев, батарея 75-мм орудий, минометный взвод. Две пехотные охранные роты. И еще рота фельд-жандармерии. К тому же, в резерве у разъезда в специальных окопах стояли танки — четыре «Pz.III» и два «Pz.IV».

«Вот сволочи, — подумал Липшиц. — Хорошо окопались».

Третья находка, которая привлекла внимание комиссара, — схема железной дороги от разъезда до станции Милятино. Мосты, переезды, стрелки, водокачки. Водохранилище с плотиной и водяной мельницей. И пометки красным карандашом: «Sprengung vorbereiten» — «подготовить подрыв».

— Хотят взорвать плотину, сволочи, — пробормотал Липшиц. — При отступлении. Чтобы наши не прошли к высотам Заячьей горы.

Он сложил карты, засунул их в планшет, поднялся. Ноги затекли, спина болела, в голове звенело, за ухом сочилась кровь. Снаружи все еще гремели взрывы — бомбежка продолжалась.

«Пора выбираться, — подумал он. — Пока не накрыло».

Комиссар выскочил наружу в тот момент, когда очередной «Юнкерс» заходил на цель. Свист бомбы — противный, нарастающий — заставил Липшица броситься плашмя на землю. Но взрыв прогремел достаточно далеко. Осколки просвистели над головой. Повезло и на этот раз.

Он побежал к траншее с мерзлыми трупами расстрелянных эсэсовцами узников, пригибаясь, петляя между воронками. Мимо пронеслись двое санитаров с брезентовыми носилками — на них лежал десантник с перебитой ногой, кровь капала на снег, оставляя алую дорожку.

В траншее находились майор Епифанов и капитан Кравченко.

* * *

— Липшиц! — крикнул Ловец, заметив комиссара. — Живой?

— Живой, — ответил тот, тяжело дыша и плюхаясь рядом на дно траншеи, выстланное сплошняком давно замерзшими трупами, вмерзшими в грунт и припорошенными снегом. — И я с находками.

Он достал из сумки-планшета трофейную карту, развернул на каком-то разбитом ящике, лежащем поверх мертвеца с лицом, обклеванным воронами.

— Смотрите. Это разъезд. А это немецкая оборона. Дзоты здесь, здесь и здесь. Танки — в лощине за холмом у леса. Пушки — за насыпью на пригорке. Минометы за его обратным скатом. Пулеметные гнезда вкопаны в железнодорожную насыпь. Траншеи — вдоль нее в две линии. Минные поля — перед первой линией траншей.

Ловец склонился, вглядываясь. Кравченко заглянул сбоку, тоже замер, читая немецкие пометки.

— Твою мать, — выдохнул капитан. — Шесть танков и артбатарея! Это не разъезд, а настоящая крепость.

— Крепость, которую мы должны взять, — сказал Ловец. — И теперь у нас есть план.

— А это что? — спросил Кравченко, указывая на красные пометки возле плотины на водохранилище Милятинского завода.

Липшиц проговорил:

— Немцы подготовили подрыв. Если наши пойдут в лоб — они взорвут, и наша армия застрянет в болотистой низине, не взяв высоты.

— Ну, наши пока не ударили, значит есть еще время обезвредить — сказал Кравченко. — Лучше бы сейчас пойти в обход этого разъезда.

— В обход — болота. Незамерзающие и непроходимые. На лыжах по насту — рискованно, но можно. Но без карты… — комиссар поднял вторую схему, — без карты мы бы утонули в трясине. А теперь карта есть, значит можно идти напрямик. Тут проходы в минных полях обозначены. Я у немцев добыл.

— Хорошая работа, товарищ комиссар, — сказал Ловец. — Спасибо.

— Не за что, — ответил Липшиц. — Я чем могу, тем и помогаю.

Тут над лагерем пронесся горящий самолет, а потом послышался взрыв от леса и возгласы ликования со стороны пулеметчиков.

— Сбили «Юнкерс»! — орали они.

Ловец выпрямился, посмотрел на небо. Вражеские самолеты улетали, потеряв одну из машин эскадрильи. Бомбежка закончилась так же внезапно, как и началась. А небо, кажется, снова затягивало облаками. И это было очень кстати: чем меньше прорех в облачности, тем меньше вероятность новой бомбежки.

Попаданец понимал, что надо бы выдерживать темп, не задерживаться надолго на месте. Но приходилось дожидаться партизан. Не желая терять время, он послал вперед взвод разведчиков Ковалева, чтобы подтвердить сведения, добытые из немецких карт. А остальных старших командиров собрал на совещание, чтобы обсудить детали новой операции. На этот раз по взятию разъезда Завальный.

Они выбрались из траншеи и отошли к единственному бараку, не пострадавшему в ходе бомбардировки. Там внутри разложили карты на ящике.

Ловец водил пальцем, объясняя свой новый план подчиненным.

— Вот здесь — минные поля. Обойдем вот тут, по оврагу. Саперы Горчакова отметят проходы вешками. Вот здесь — огневые точки. Пулеметчиков снимут мои снайперы. Вот здесь стоят танки. Их надо подбить противотанковыми ружьями с бортов и закидать гранатами неожиданной атакой, пока не едут, а на месте стоят.

— А что делать с их пушками? — поинтересовался Кравченко. — У немцев там артиллерией с пригорка, поди, все вокруг пристреляно на несколько километров.

— Да, пушки — страшное дело для пехоты, — подтвердил Липшиц. — С каждого точного выстрела — несколько пехотинцев в фарш.

— Значит, артиллерию подавляем в первую очередь, — сказал Ловец. — Штурмовая группа Смирнова заходит с тыла.

— А они успеют? — спросил Кравченко.

Ловец сказал:

— Должны. Выйдут заранее. Просочатся малыми группами в тыл к немцам. Ударят одновременно с нами. Радиосвязь у них во взводе есть. Наш козырь — это внезапный натиск с флангов, помноженный на скорость.

— А как же раненые и больные? — спросил Липшиц. — Они нас затормозят.

Ловец помолчал, потом сказал:

— Раненых и больных здесь оставлять нельзя. Отправим их в лес с обозом Жабо. В партизанский госпиталь. Там их подлечат. А мы пойдем дальше. Налегке и усилившись партизанами и ополчением майора Васильева.

Он взглянул на комиссара, который выглядел очень плохо: побледнел, а из-за уха за воротник стекала кровь.

Ловец спросил:

— Товарищ комиссар, что у вас с ухом?

— Звенит в ухе после бомбежки. Но не совсем оглох, — Липшиц усмехнулся.

— У вас кровь течет, — заметил капитан Кравченко.

Липшиц потрогал за ухом пальцем, размазав кровь по шее, потом проговорил:

— Царапина. Но пойду промою. Клавдия спирт, вроде бы, добыла у немцев. Настоящий, для медицинских целей.

— Для медицинских — это хорошо, — улыбнулся Кравченко. — Но и внутри смазать тоже не помешает.

* * *

Когда последний «Юнкерс» скрылся за лесом, лагерь погрузился в тяжелую, давящую тишину. Она была прерывистой, неестественной, то и дело разрываемой стонами раненых, треском догорающих бревен и злым матом, которым ругались уцелевшие, разгребая завалы. Небо быстро затягивало серой пеленой. Снег, который начал было подтаивать под утренним солнцем, вскоре снова пошел — мелкий, колючий, с ветром. Погода быстро испортилась, и это было единственным хорошим известием: летчики люфтваффе не любили летать в метель.

«Хоть в этом повезло, — подумала Клавдия Иванова. — Не прилетят больше сегодня. Наверное».

Она стояла у того места, где еще совсем недавно находился даже не барак, а большой сарай, называемый лагерным лазаретом. Теперь здесь зияла воронка — глубокая, с обгоревшими краями, и пахло от нее не только землей и порохом, но и чем-то сладковато-приторным, от чего сводило желудок и слезились глаза. Горелой плотью.

Единственное прямое попадание за всю бомбежку. Бомба угодила точно в нары, где лежали тяжелораненые. Трое десантников, которых она сама перевязала на рассвете. И двое освобожденных узников, которых принесли уже после штурма с тяжелыми ранениями от шальных пуль.

— Пять человек сразу, — снова прошептал подошедший фельдшер Потапов, глядя на дымящуюся воронку. — И всех не вытащить. Даже не похоронить как следует.

— Нечего уже хоронить, — сказала Клавдия. — В клочья их всех разметало. Но им теперь все равно.

— А нам? — спросил Шалимов, стоявший чуть поодаль с окровавленным бинтом в руках. — Нам как с этим жить?

— Привыкай, — ответила Клавдия жестко. — Привыкай, Сергей. Иначе сломаешься. Здесь выживают только те, кто привык ко всему.

Она пошла к другому концу лагеря, где под штабелем бревен устроили временный перевязочный пункт. Там уже лежали раненые — те, кого удалось вытащить из-под завалов, оттащить от воронок, донести на руках, на плащ-палатках.

— Новые? — спросила она у Харитонова, который возился с десантником, у которого была разорвана щека.

— Еще четверо. Один тяжелый — живот сильно разворотило осколком. Он умирает. Кишок не собрать.

— Делай, что можешь. И зови меня, если что.

Она присела к следующему — парню лет восемнадцати, с оторванной ногой до колена. Глаза у него были безумные, он кричал, вырывался, пытался встать, ничего не соображая из-за болевого шока.

— Мама! — кричал парень, и слезы катились по его щекам, смешиваясь с копотью и кровью. — Мама, мне больно! Я хочу домой…

— Домой придешь, — сказала Клавдия, накладывая жгут. — Обязательно придешь. А сейчас — терпи. Ты же мужчина, — Клавдия взяла его за руку, погладила по голове, как ребенка. — Тихо, боец. Все уже прошло. Ты живой. Ты будешь жить.

Она закончила, перевязала, перешла к следующему. Потапов, кряхтя, тоже помогал, метался между ранеными, накладывая жгуты и повязки, вправляя вывихи, извлекая осколки и зашивая раны.

Тут к ним подошел и комиссар Липшиц со своим кровоточащим ухом.

* * *

После бомбежки майор Васильев, которому Ловец поручил сформировать из бывших узников боеспособный отряд, ходил между освобожденными, всматриваясь в их лица, оценивая, отбирая.

— Ты как? — спросил он у усатого мужика в рваной телогрейке, показавшегося знакомым, который сидел на бревне и перематывал портянки, примеряя сапоги, снятые с убитого полицая.

— Жить буду, — ответил тот, поднимая голову. — Руки целы, ноги целы. Даже не сильно обморозил. Воевать смогу.

Васильев вгляделся получше, спросил:

— Как звать? Не Егор ли Сабуров?

Боец встал, ответил четко:

— Так точно товарищ майор! Егор Сабуров, сержант.

— Так ты же из моего эскадрона! То-то я смотрю, что лицо знакомое! Тоже кавалерист, значит! — воскликнул Васильев.

Сабуров улыбнулся, сказал:

— Так я же попал в плен вместе с вами. Недалеко от вас и мою лошадь прибили немцы. А вы, смотрю, вспомнили меня. Так и я вас вспомнил, Михаил Семенович. Мы в одном лагере, получается, находились все это время, только в разных отрядах. А еще я бежать пытался. Но поймали, супостаты, избили и в карцер сунули. Но я не сломался. А тут и освободители пришли. Десантура.

Васильев кивнул, достал из кучи оружия трофейный карабин, протянул.

— Держи. Патроны — в цейхгаузе, набери сколько нужно. Будешь у меня командиром взвода.

— Есть, — Сабуров взял немецкий карабин, проверил затвор. — Спасибо, товарищ майор!

— Не за что. Воюй хорошо. Не за спасибо, на совесть.

Так Васильев обошел всех — человек сто шестьдесят, отобранных с особой тщательностью. Не брал он к себе тех, кто выглядел слишком слабым и больным, кто не мог быть полезным в бою по-настоящему. Васильев сколачивал костяк своего отряда из крепких фронтовиков, которые сохранили кое-какие силы даже в адских условиях вражеского лагеря. Они смотрели на него с надеждой и с желанием мстить оккупантам, — у кого горели глаза, кто сжимал кулаки, глядя на запад, где прятались враги, — все получали оружие. Карабины, автоматы, пистолеты, гранаты, ножи и штыки. Кто-то взял привычную винтовку «мосинку», кто-то — трофейный «МП-40», кому-то достался немецкий пистолет «Вальтер» и несколько трофейных гранат «колотушек», а кто-то и вовсе довольствовался двустволкой расстрелянного полицая.

— Оружия не так много, — сказал Васильев, оглядывая свой новый отряд. — На всех не хватит. Но большая часть нашего отряда точно вооружится. А остальное сами отобьем у немцев.

— А лошадей где взять? — спросил Сабуров. — Мы ж с вами, товарищ майор, кавалерия как-никак.

— Лошадей тоже добудем. У немцев гужевого транспорта много. Да и кавалеристы у них есть. Сойдемся с ними еще в бою. А пока пойдем вперед, как пехота.

Он построил их в колонну, проверил, как стоят, как держат оружие.

— Слушай мою команду, — сказал Васильев, и голос его звучал твердо. — Мы идем в бой. За Сталина, за Родину, за всех тех, кто лежит в этой воронке, — он указал на дымящийся провал, где недавно был лазарет, — и за других, за тех, кто не дожил. За себя. За свою свободу. Мы — не пленные больше. Мы — красноармейцы. И мы победим!

— Победим! — закричали десятки голосов.

Васильев усмехнулся — первый раз за много дней он снова почувствовал себя настоящим командиром.