— Ты как, воевать сможешь? — спросил Ловец, глядя на исхудавшего, но не сломленного майора.
Васильев кивнул.
— Смогу. И хочу. Очень хочу.
— Тогда организовывай людей. Отбирай надежных к себе в ополчение. Вон, Володе Смирнову помоги провести фильтрацию, — Ловец кивнул на группу освобожденных, которые уже стояли навытяжку перед особистом на фоне догорающего немецкого танка.
Васильев усмехнулся.
— Я без лошади, Николай. А пеший кавалерист — это не то, не се. Такой же плохой боец, как танкист без танка или летчик без самолета.
— А ты воюй пока, как партизан, организуй свой отряд, вооружи трофейным оружием, — посоветовал Ловец. — Мы немало захватили. На пару рот точно хватит. Пойдете с нами к разъезду в качестве усиления. А лошадь тебе потом найдем. У немцев отобьем.
— Договорились, — Васильев повернулся к бывшим узникам, которые уже смотрели на него, как на своего командира.
— Стройся! — скомандовал он хорошо поставленным командирским голосом, которого не слышал сам от себя с момента пленения.
Люди выходили из бараков — обессиленные, исхудавшие, обмороженные, но решительные.
— Мы снова идем бить немцев! — крикнул Васильев. — Тех, кто морил нас голодом, бил прикладами, травил собаками! Тех, кто думал, что мы сломались! Но враги не смогли сломать нас!
— Смерть фашистам! — закричали десятки голосов.
После боя в лагере военнопленных царила суета. Недавние узники, прошедшие ускоренную фильтрацию, организованную особистом Смирновым, вооруженные трофейными карабинами, автоматами и пистолетами, строились в колонну, готовясь к маршу под командованием майора Васильева. Те, кого Смирнов определил в неблагонадежные, оружия не получили. Они занимались черной работой, таская трупы, складывая их аккуратно в ряд для предстоящих похорон. Своих в одну сторону. Немцев и полицаев — в другую. Вражеский танк все еще дымился, догорая под лучами рассветного мартовского солнца.
Врагов в лагере уничтожили всех. Но и своих потеряли во время штурма. Среди десантников капитана Кравченко — восемь убитых, пятнадцать раненых. В отряде Ловца — двое убитых, пятеро раненых.
Когда всех попавших под пули или осколки перевязали и разместили внутри барака охраны, в котором имелась печка, Клавдия Иванова, уставшая, с пятнами крови на маскхалате, вышла на воздух и присела на бревно.
— Есть будешь? — спросил подошедший санинструктор Петр Скоморохов, ее помощник, протягивая девушке немецкие галеты и кружку с чаем.
— Да, надо бы поесть, — ответила она. — Только спать хочу больше, чем чаи гонять.
— Поспи. Я покараулю, — предложил парень.
— Нельзя. Раненые ждут. Еще и всех освобожденных надо осматривать. У многих обморожения и раны. Кто меня сменит?
Скоморохов ответил:
— Так вон, среди них есть фельдшер и два санинструктора.
Она сказала усталым голосом:
— Ну, раз так, то давай их сюда. Посмотрим, что за медработники.
Они сидели в стороне от бараков — трое, сбившиеся в кучу, как озябшие вороны. Дмитрий Потапов, пожилой фельдшер с Урала в рваной телогрейке, и двое молодых — Сергей Шалимов и Василий Харитонов, оба в рваных шинелях с воспаленными глазами и обмороженными ушами.
Потапову недавно исполнилось пятьдесят. Он служил в санитарном поезде еще в Первую мировую, потом в Гражданскую, потом демобилизовался, работал в районной больнице. В сорок первом попросился на фронт добровольцем. В военкомате поначалу не хотели брать, считали староватым, но все-таки взяли. Потом его часть попала в окружение под Вязьмой в октябре, и он оказался в этом лагере. Здесь его унижали не так сильно, как остальных — немцам нужен был фельдшер для лечения узников, хотя лечить было нечем. Оккупанты не давали ни бинтов, ни лекарств, ни даже йода. Только какая-то рванина для перевязок, да кипяток.
Шалимов и Харитонов были совсем молодыми. Одному восемнадцать лет, второму — девятнадцать. Оба призваны в сорок первом, оба прошли краткие курсы санинструкторов, оба попали в плен под Вязьмой. В лагере их заставили работать в лазарете для пленных вместе с фельдшером, если эту дощатую конуру с земляным полом и щелями в стенах можно было назвать лазаретом.
Они проявляли чудеса изобретательности. Не имея специальных медицинских инструментов, вытаскивали пули и осколки самодельными. Ампутировали отмороженные пальцы без всякой анестезии, зашивали раны нитками, выдернутыми из одежды. И ни разу не сломались морально — потому что, если медицинский работник ломается, его пациенты умирают.
— Слышь, Дмитрий Палыч, — прошептал Шалимов, глядя на снующих повсюду десантников через щель в стенке лазарета, когда штурм только начался, — это точно наши? Не немцы в маскхалатах?
— Наши, — подтвердил Потапов, тоже заглянув в щель. — Немцы своих эсэсовцев и полицаев не расстреливают.
Поняв, что это все-таки свои дошли до лагеря, затерявшегося в лесу, все трое приободрились. Бой вышел скоротечным, и когда уже все закончилось, как раз рассвело. Они выбрались наружу и обсуждали происходящее.
— Вон тот, с собакой, пожалуй, их командир, — заметил Харитонов. — Указания всем дает. Овчарка у него немецкая, и здешние две ее боятся, даже не лают. Вон как хвосты поджали. Видели?
— То умная собака, служебная, — ответил Потапов. — Видать, переучили. А эти две сучки здешние просто подчинились этому кобелю, потому и молчат пока.
— А вон там у караулки, по-моему, комиссар бродит с пистолетом в руке, — заметил Шалимов. — Немолодой, еврейской наружности, а тоже пришел с десантниками на лыжах.
— Комиссар — он и есть комиссар, — буркнул Потапов. — Там без разницы, сколько лет и какой национальности. Лишь бы идея в голове сидела правильная.
Он замолчал, потирая левую руку, которая плохо сгибалась после старого ранения, полученного еще в Гражданскую, а теперь еще и разболелась на холоде. Тут какой-то человек из освобожденных узников, назвавшийся майором кавалерии Васильевым, начал призывать остальных вступать в его партизанский отряд, чтобы мстить немцам. Шалимов вздохнул, Харитонов зябко передернул плечами. Им не хотелось воевать в холодном мартовском лесу. Трое медиков ждали своей участи.
Тут к ним подошел плотно сбитый высокий и широкоплечий старшина с немецким пулеметом на плече и весь в пороховой копоти. То был Панасюк.
— Эй, косомордые, чего сидим на завалинке? — сказал он, ругнувшись. — Вы, говорят, медики?
Потапов поднялся, опираясь на палку — ноги у него страдали, колени болели от разыгравшегося на холоде ревматизма.
— Так точно, товарищ старшина. Фельдшер Потапов, призван в сорок первом, попал в окружение в октябре, потом — в плен…
— Ладно, ладно, — перебил Панасюк. — Разберемся, как в плен попали. Но не сейчас. Там, — он махнул рукой в сторону барака охраны, где дымила печка, — начальство вас зовет. Наша старшая по медицине. Клавдия Иванова. Она строгая. Не перечьте, не спорьте. И не смотрите на нее слишком пристально, а то наш командир майор Епифанов с нее глаз не сводит, неровен час, приревнует, сам голову свернет или свою овчарку натравит.
Старшина хохотнул своей нелепой солдатской шутке, повернулся и пошел дальше.
Потапов переглянулся с молодыми.
— Женщина старшая по медицине? — переспросил Харитонов. — Среди десантуры? Что-то я, Палыч, о таком не слышал.
— Бывают такие, — сказал Потапов. — Я видал. Есть санитарки посмелее мужиков. Пойдемте, не заставляйте ждать эту бабу.
Клавдия по-прежнему сидела на бревне и пила чай из жестяной кружки, но теперь у ее ног сидел Рекс и внимательно смотрел на подходящих узников. А рядом бродили еще две немецкие овчарки, которые еще вчера кидались на военнопленных. Но теперь они поджали хвосты и никого не трогали, косясь на нового вожака стаи, который загрыз прежнего у них на глазах.
— Фельдшер Потапов и санинструкторы Шалимов и Харитонов по вашему приказанию прибыли, — проговорил Потапов, останавливаясь в трех шагах.
Клавдия подняла голову. Она внимательно окинула взглядом этих троих: старого, прихрамывающего, но держащегося прямо фельдшера; и двоих молодых, почти мальчишек, темноволосого и рыжего, глазеющих на нее голодными глазами. Все трое — в рваной одежде с запекшейся на ней кровью раненых.
— Садитесь, — сказала она, указав на бревно рядом. — Рассказывайте. Кто, откуда, где служили, когда попали в плен?
Они сели. Потапов — тяжело, с кряхтением. Шалимов и Харитонов — осторожно, будто боялись, что их прогонят.
— Я, значит, Дмитрий Павлович Потапов, — начал старый фельдшер. — Из Свердловска. За плечами — две войны, не считая этой. В Империалистическую служил на санитарном поезде. В Гражданскую был старшим фельдшером артиллерийского полка. Много лет проработал в больнице. С самого начала этой войны с Германией пошел на фронт добровольцем. Попал в окружение, потом — в плен. Здесь, в лагере, — он кивнул в сторону бараков, — организовал лазарет. Из ничего. Подручными средствами людей мы спасали. Сколько могли.
— Аж двести тридцать человек за зиму выходили, я учет вел, — вставил рыжий. — Дмитрий Палыч — золотые руки. Он нам все премудрости показывал, обучал по ходу дела, как раны зашивать, как ампутировать, как кишки вправлять.
— Не вправлял я кишки, — строго сказал Потапов. — Осколки извлекал. И то не все. Инструментов не было, только ножи. Даже пинцета нормального немцы не давали.
— А вы как здесь оказались? — спросила она у молодых.
Темноволосый парень ответил:
— Я Сергей Шалимов, санинструктор. Призван в июле сорок первого. Прошел курсы при госпитале в Саратове. Попал в плен под Ржевом в январе. В этом лагере — с середины февраля.
— Василий Харитонов, — представился рыжий. — То же самое. Только курсы в Свердловске. И попал в плен раньше — в октябре еще под Вязьмой, как наш Палыч.
Клавдия слушала внимательно, не перебивая. Она смотрела на их руки — у Потапова пальцы длинные, цепкие, как у настоящего хирурга, у Шалимова — свежие ожоги, видно грелся слишком близко к огню. У Харитонова — пальцы короткие, толстые. Явно не хирург.
Клавдия устало кивнула.
— Ладно. Поверю на слово.
Она допила чай, встала, повела их в барак, где лежали раненые. Там Клавдия дала указания:
— Работайте, как работали. Все трое. Потапов — за старшего в лазарете. Нужно будет быстро осмотреть всех освобожденных, определить годных к дальнейшей службе. Раненым, тем, кто может идти — помочь выстроиться в колонну. Тем, кто не может — организовать волокуши. Я оставлю вам половину своих медикаментов, запасной комплект инструментов и перевязочный материал.
— А вы? — спросил Потапов, глядя на ее уставшее лицо.
— А я — с отрядом, — ответила Клавдия. — Мы идем дальше.
Фельдшер спросил:
— Как же мы без вас? Немцы снова нас здесь в плен возьмут. Или убьют.
Она объяснила:
— Скоро сюда подойдут партизаны. Вас и раненых заберут с собой в лес. Ветров с ними уже связался.
Павел Ветров сидел на каком-то ящике, расположив рацию перед собой еще на одном — из-под минометных мин. Антенну на скорую руку подняли повыше, закрепив на одной из пулеметных вышек. Помощники, двое молодых связистов из его взвода, — Щукин и Горелов, — уже растянули провод, как надо. Ветров сверился с часами и с новыми таблицами частот и позывных, выданными ему Угрюмовым перед рейдом. Он включил рацию за пару минут перед сеансом связи, чтобы лампы внутри аппаратуры успели разогреться и выйти на устойчивый тепловой режим. И, в то же время, чтобы не тратить заряд батарей на большее время работы рации.
Ветров покрутил настройки, поймал волну. В наушниках шипело и трещало, но что-то пробивалось далеким голосом:
— … «Кречет»… «Кречет», я «Беркут»… Прием…
— Есть! — Ветров оживился, подкрутил настройку, проговорил в микрофон. — «Беркут», я «Кречет». Слышу вас!
«Беркут» — таким был новый позывной Жабо, того самого майора НКВД, который командовал партизанским полком. Ветров регулярно связывался и с ним, не только с Казанкиным и с Угрюмовым. Через Жабо шла связь с партизанами, потому что его штаб партизанами в этих местах и командовал.
— «Кречет», как вы? — спросил связист из штаба Жабо.
Ветров ответил условленным голосовым шифром:
— Успешно. Точка под контролем. Ждем вашу посылку.
— Понял вас, «Кречет», — ответил радист Жабо. — Ждите. Примите сообщение: Альфа. Два. Три. Повторяю: Альфа. Два. Три.
— Принял.
— Конец связи.
Голосовой шифр в конце означал, что помощь идет. Ветров подозвал Щукина, приказав ему:
— Беги, передай майору Епифанову, что обоз с партизанами будет здесь через два-три часа.
«Хорошо, что есть связь, — подумал Ветров. — Без нее мы бы в этих лесах пропали, как слепые котята».
И тут в небе загудело. Сначала звук был далеким, едва различимым — как гул пчелиного роя за горизонтом. Но он нарастал, становился плотнее, тяжелее, неумолимее. Это был гул смерти, летящей на крыльях с черными крестами.
— Воздух! — заорал первым пулеметчик из взвода Панасюка, поставленный дежурить на вышку.
По всему лагерю командиры орали команды:
— Рассредоточиться! Залечь! Быстро!
Немецкие самолеты подлетали вместе с рассветом. Солнце только-только вылезло из-за леса, окрасив снег в розоватые тона, а летчики люфтваффе уже использовали этот момент. «Юнкерсы-87» заходили со стороны востока, чтобы целиться в них зенитчикам против солнца было сложнее. Впрочем, в лагере имелись лишь пулеметы на треногах. А зенитных пушек не было.
— Проклятые «лаптежники»! Сейчас вы у меня получите, мать вашу! — ругнулся Панасюк, когда над лесом пронеслась первая пятерка «Юнкерсов».
Подпустив вражеские самолеты поближе, он скомандовал:
— Огонь!
Пулеметы его взвода били, казалось, отовсюду — с дозорных вышек, с крыш бараков, со штабелей бревен, с захваченных железнодорожных платформ. Трассеры резали небо, пытаясь достать вражеские машины, но те уходили слишком высоко. Тем не менее, увидев перед собой плотный огонь с земли, пикировщики все-таки не решились пикировать, ограничившись бомбометанием по площадям.
— Выше берите, выше! — орал Панасюк своим пулеметчикам, но сам понимал — бесполезно.
Самолеты набрали высоту, развернулись, заходя на боевой курс. И оттуда, с приличной высоты, полетели бомбы. Некоторые падали в стороне от лагеря. Но какие-то все же наносили урон. Одна упала в паре десятков метров от барака охраны, где лежали раненые. Взрыв выбросил в небо фонтан снега, щепок и кусков мерзлой земли. Ударная волна прокатилась по лагерю, сбивая с ног тех, кто не успел укрыться.
— В укрытия! — кричал Ловец.
Но настоящих укрытий в лагере не имелось. Только ров, который немцы заставили выкопать заключенных, чтобы сбрасывать туда мертвых. Тех, кто умер в лагере, или кого расстреляла охрана. А тонкие стены бараков бомбы разносили в щепки.
Еще одна бомба упала в тридцати метрах от цейхгауза. Взрывом выбило дверь, разметало бревна, но детонации ящиков с боеприпасами не произошло.
— Там мины для минометов могут взорваться! Уходите от цейхгауза! — кричал майор Васильев своим ополченцам.
Люди бросились врассыпную, падая в снег.
Быстро появились и новые раненые, которых настигли осколки бомб. Они не могли идти, только ползли, оставляя за собой кровавые следы на снегу.
Клавдия, находившаяся возле лазарета, бросилась вперед.
— Помогите! — кричала она, подхватывая раненого десантника с оторванной ногой подмышки и оттаскивая его в сторону неглубокой канавы, чтобы там как следует перевязать. — Быстрее!
К ней на помощь пришел Скоморохов. А Потапов, Шалимов и Харитонов бросились к другим раненым. Старый фельдшер кряхтел, но тащил парня с пробитой грудью, не обращая внимания на ревматизм и ноющие колени. Шалимов и Харитонов вытащили двоих из-под завала — молодых бывших узников, которые не успели отбежать.
— В канаву! — командовал Потапов. — Живей!