Подойдя ближе, я заглянул в окно. Кружевные занавески — вот и всё, что я сумел увидеть. За ними — темнота. И сколько я ни вглядывался, ничего не сумел разглядеть. Я переместился к двери, дёрнул за ручку. Из дома повеяло холодом, слишком сильным для середины лета.

— Эй, — закричал я. — Кто-нибудь дома? Эй?

Мне не ответили. Я шагнул внутрь. Просторная комната с высоченными потолками. Посередине стол, кровать у стены, полупустые полки с книгами, шкаф в углу. Ничего лишнего. Не стоило мне входить. Справа от меня — дверь в другую комнату. Я подошёл к ней, постучал.

— Есть кто-нибудь?

Тишина. Я дёрнул за ручку. Закрыто. Нужно уходить, пока не вернулись хозяева. Мельком я взглянул в окно и застыл от удивления. Там, на улице крупными хлопьями падал снег. Внизу, а находился я, по всей видимости, на втором этаже, двое детей тянули за собой санки. На них в странной позе лежал человек. Да нет же! Не человек! Кукла! Но разве может быть такая большая кукла? А если это всё-таки человек, то почему он... я попытался открыть окно. Казавшиеся такими старыми деревянные рамы не поддавались.

— Кто вы?

Голос заставил меня обернуться. Передо мной стояла старуха, худая беззубая старуха с поседевшими прядями в тёмных волосах. Я принялся бормотать извинения, пятясь к выходу и стараясь, как можно быстрее выбраться из этого проклятого дома, когда старуха тяжело вздохнула и опустилась на стул:

— Всё это мне только кажется, правда?

Она сидела у стола, подперев голову рукой, и смотрела на меня немигающим взглядом. Глаза у неё были пронзительно голубыми и удивительно ясными. С ужасом я понял, что женщина на самом деле молода, просто сильно измучена тяжёлой болезнью.

— Иду сегодня домой, а навстречу Ира Ильинская. Сказала, что Надюша умерла и папа её. Мама ещё раньше, в сорок втором. Она одна осталась, Ира. Мне отчего-то стыдно. Такие хорошие люди и умерли, а я отчего-то жива.

Женщина устало опустила голову на стол.

— И этот снег. Всё идёт и идёт...

Я ничего не понимал. Почему она сидит в холодной квартире, когда можно просто открыть дверь и выйти в лето?

— Там же тепло, — неуверенно произнёс я. — Почему вы не выходите?

Женщина рассмеялась.

— Говорят, когда человек замерзает насмерть, ему кажется, что тепло, — сказала она. — Петя Рябинкин упал на улице и замёрз. Это от голода. Ему, наверное, тоже казалось, что там тепло.

Я подбежал, схватил её за руку и потянул к выходу. Она безвольно подчинилась. Рука тонкая, сплошные косточки. Я едва не отпустил её. Переступая порог, я сжал пальцы ещё сильнее и вдруг почувствовал, что в руке моей ничего нет. Я оглянулся: позади меня была дверь дома и больше ничего и никого. Вернувшись назад, я обнаружил всё ту же холодную комнату и снег за окном.

— Вы так внезапно исчезли, — произнесла за моей спиной женщина. — Я ждала вас в парадной, а вы словно... испарились.

Я обернулся. Она смотрела на меня с доброй улыбкой человека, непонимающего, что происходит.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Саша.

Женщина отшатнулась, вгляделась в моё лицо и вздохнула с облегчением.

— Нет, вы — не он. Но его тоже зовут Саша. А я Вера.

— Хорошо, — зачем-то сказал я, не соображая, что говорю.

— Саша на фронте, — объяснила Вера. — И я не знаю, что с ним. Совсем не знаю. Но всё ведь хорошо, правда? Не может же быть, чтобы и с ним было плохо.

Я кивнул, всё ещё не понимая, что следует сказать.

Я ушёл от неё час или два спустя. Всё это время Вера говорила и говорила. О Саше, жизни, довоенном времени, о какой-то Кате и каком-то Феде, которых больше нет. Я кивал как китайский болванчик и словно покрывался изнутри жгучим льдом, не от холода, а от произнесённых ей жутких фраз.

В двенадцать лет я хорошо знал, что парадные бывают только в Петербурге. Запомнив сорок второй год, когда умерла мама неизвестной Надюши, я спросил вечером у отца, что происходило в то время в Санкт-Петербурге. Отец оторвался от телевизора, округлил глаза и закричал:

— Мать, ты только взгляни на этого оболтуса! Он даже не знает, что город в то время назывался Ленинград! И про блокаду ему неведомо! Как ты в школе учишься, бездельник?

Нужно было спрашивать у Наташи Незабудкиной. Она бы точно не стала кричать.

Про блокаду я конечно знал, но не помнил точных дат и сопоставить не мог. Ночью я долго не мог уснуть. Хотелось куда-то бежать, что-то делать. Неважно что, главное — помочь Вере. Несмотря на то, что я понял, что удивительным образом провалился в прошлое, мне всё равно казалось, что мы с Верой живём одновременно. И пока я, объевшийся ужином, мирно сплю в мягкой кровати, мучимая голодом Вера не может сомкнуть глаз в своей холодной квартире.

На следующий день я выгреб из холодильника всю еду и понёс её Вере. С каким восхищением и недоверием одновременно смотрела она на разложенные на столе продукты. Быстрым движением Вера разделила их на несколько кучек, шепча себе под нос: «Это Машеньке, а это Грише с Петей, Марии Степановне, Захару Ильичу...» Потом подняла голову, взглянула на меня своими пронзительно-чистыми глазами и тихо спросила:

— Можно?

Я кивнул, уговорив всё-таки и себе оставить съестного, хотя бы немного.

— Хорошо, хорошо, — ответила Вера, выделила и себе еды, а остальное завернула в кульки из старых газет и выбежала из квартиры. Откуда только силы взялись?

Вернувшись, устало прислонилась к косяку, смахнула с лица непослушную седую прядь и произнесла:

— Это всё мне просто снится, да? Или, может, я просто умираю?

Я заверил её, что всё хорошо. Вера рассмеялась:

— Разве это хорошо?

Я не знал, что ей ответить.

В тот день, спускаясь с крыльца, я услышал за домом торопливый разговор. Говорили на незнакомом мне языке. Согласные в нём шипели совсем как в речи поляков из фильмов про войну, которые так любил смотреть мой отец. Сколько я ни прислушивался, понять ничего не мог. Тем удивительней было, когда ясно и чётко прозвучало одно-единственное слово, «велосипед». Я побежал на звуки голосов, добежал до старой беседки неподалёку, обежал её, также обежал сам дом, но никого не обнаружил. Вернувшись назад, я обнаружил, что голоса стихли, а мой велосипед бесследно исчез.

Дома мне досталось дважды: за пустой холодильник и за пропажу велосипеда. Впрочем, родители быстро успокоились. Велосипед был моим и то, что я его прошляпил уже послужило достаточным наказанием. А вот холодильник долго не давал маме покоя. Сначала она долго не могла поверить в отсутствие злого умысла с моей стороны и в то, что я сам умудрился сожрать все запасы. Я молчал, как партизан на допросе, а отец предположил, что я просто расту.

— В его возрасте я тоже ел всё, что не приколочено, — пояснил он.

Мама сомневалась и чуть было не потащила меня в поликлинику сдавать анализы на паразитов, но отец сказал, чтобы она не маялась дурью. Он в своё время тоже был тощий как палка.

С того самого дня я решил брать из дома лишь половину продуктов, а к домику добираться на своих двоих. Второе оказалось сложнее первого. В первый раз остановившись у ивы, я долго собирался с духом. Всё-таки бежать вниз с горы не то же самое, что катится на колёсах. Наконец я глубоко вдохнул, зажмурился и понёсся, что было сил, стараясь не думать ни о чём кроме Веры.

В моей груди снова что-то лопнуло, нога моя подвернулась и я рухнул на землю. В голове гудел колокол, а из носа тонкой струйкой текла кровь. Кое-как вытерев кровь футболкой, я подождал, пока колокол стихнет, и направился к домику.

И снова она улыбалась. Делила продукты на кучки, уносилась с ними за дверь и повторяла свои слова о том, что всё вокруг всего лишь сон.

Я бывал у Веры каждый день. Несколько раз пытался снова вывести её наружу в моё время, но невидимая граница всё так же разлучала нас: я оказывался на жарком крыльце, Вера — в холодной парадной. Вскоре я оставил эти бесплодные попытки.

Во время наших встреч говорила в основном Вера. Я слушал. Однажды она сказала, что очень хочет читать, но не может.

— Так нелепо, — произнесла она. — Если я лежу на кровати, то руки не могут удержать книгу, даже самую тонкую. А если положить книгу на стол, то уже голова не держится, падает. Ещё и в глазах двоится.

Тогда я предложил читать ей вслух. Мы выбрали самую толстую книгу, что была в квартире — «Войну и мир» Толстого. Мы будем читать её долго-долго, а там и война кончится. Мы не успели дочитать даже первый том. В последние дни я кормил Веру с ложечки детским питанием, купленным на карманные деньги, и умолял её не делится продуктами с другими.

— Почему? — спрашивала она. — Разве я чем-то лучше их?

Однажды, когда Вера ещё могла передвигаться, она решила сделать мне подарок.

— Что же это будет? — размышляла она, подходя к окну.

Вера взяла с подоконника куклу.

— Это Ульянкина кукла, — произнесла она, прижимая игрушку к груди. — Ульянке было всего четыре. Я хотела положить куклу с ней, чтобы ей там было не страшно одной... но почему-то не положила. Я могла бы подарить её тебе. Теперь уже всё равно, но ты мальчик...

В этот момент я заревел, громко и в голос, захлёбываясь соплями как какой-нибудь детсадовец. Мне было очень стыдно, но остановиться я уже не мог.

— Ничего, ничего, всё пройдёт, — Вера подошла сзади, погладила меня по голове, отчего плакать захотелось ещё больше.

Когда я наревелся вдоволь, Вера достала из шкафа книгу, «Тимур и его команда». Раскрыла её и дрожащей рукой принялась медленно выводить округлые буквы «Моему верному рыцарю Александру...»

— Тебе должно понравиться, — сказала Вера. — Это очень хорошая книга.

Я не мог ответить, что книга действительно хорошая и что читал я её уже несколько раз.

Единственное, чего я боялся в то время, это то, что придя к Вере, застану её мёртвой. Но этого так и не случилось. Просто однажды барьер у ивы исчез. Я добежал до домика без всяких трудностей, взлетел на крыльцо, распахнул дверь и обнаружил большую, но сильно запылённую комнату. В окна били лучи солнца. В углу стояла кровать с металлической сеткой, потемневшее зеркало на стене, грубо сколоченный стол в углу. Справа дверь в небольшую кухоньку. Всё закончилось.

В кухне я обнаружил мужчину в сером, блестящем на солнце костюме. Отодвинув занавеску, он высматривал что-то в окне. Услышав мои шаги, мужчина обернулся.

— О привет! — воскликнул он, широко улыбаясь. — Олег.

И протянул мне белую узкую ладонь.

— Саша, — сурово сказал я, проигнорировав его руку. — Где Вера?

Улыбка сползла с лица Олега.

— Умерла, — вздохнул он.

— Давно?

— Да уж больше восьмидесяти лет прошло.

— Но ведь ещё вчера... — я хотел сказать «она была ещё жива», но слова застряли у меня в горле. Я осознал, что вчера для меня вовсе не было вчера для Веры.

— Хочешь, я расскажу тебе историю? — Олег присел на подоконник.

— Валяйте!

— Значит, так, — начала он. — Было всё как в сказке: «У старинушки три сына: старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак». У нашего отца было как раз три сына. Я, кстати, младший. Ничего смешного, правда.

Я и не думал смеяться, даже мускул на лице не дрогнул.

— Так вот, — продолжал Олег. — Отец был физиком, величиной, лауреатом всевозможных и невозможных премий. Нобелевки у него только не было, но там свои причины, политика, то да сё. И конечно же отец хотел, чтобы его сыновья стали физиками. Мечта у него была основать династию. А физика это тебе не фунт изюма, тут думать надо, много и понимать. Старший брат был умным. Он и пошёл в физики. Средний тоже умом не обделён, но физические законы в его голове плохо укладывались. Так что пошёл он в историки. А в моей голове не укладывалось ровным счётом ничего. Но меня всё равно в институт запихнули, в котором старший преподавал, а отец пользовался большим уважением. Так кое как всей толпой и дотянули меня до диплома.

Потом что? Работа. А где мне работать, если я ничего не смыслю в своей профессии? Старший меня и взял к себе. Официально мы на равных были, а по сути я даже не лаборант. Так, принеси-подай, мальчик на побегушках. Скукота. Но тут старший взял и изобрёл машину, с помощью которой можно заглянуть в прошлое и даже в него шагнуть, правда на ограниченной площади. Ну, и взялись они со средним наблюдать и изучать. И меня с собой взяли. Так мы втроём здесь и оказались. Точка. Как тебе история?

— Дурацкая, — буркнул я. — И костюм у вас дурацкий!

— Почему?

— Сопливый какой-то. Тоже из прошлого?

— Ну, да. Оттуда. И мне нравится.

— Верните Веру, — попросил я.

— Зачем?

— Её нужно спасти.

Олег усмехнулся:

— Ты знаешь, сколько людей там погибло? Чем она лучше?

Я молчал. Конечно она не лучше, но...

— Вы просто смотрели, не пытаясь помочь, — сказал я. Хотелось плакать, но я держался. — Там камеры стояли?

— Да, совсем крохотные.

— И вам никогда не хотелось ей помочь? Хоть раз не захотелось?

Олег вздохнул:

— Пойми, это всё уже было и прошло. И смотреть так, как смотрели мы, всё равно, что просматривать старую кинохронику. Ничего нельзя изменить. В мелочах, да, но не в главном.

— Вы даже не пытались, — я всё-таки расплакался.

— Хочешь расскажу тебе ещё одну историю? — предложил Олег.

Я с трудом кивнул.

— Слушай! Вот вчера это было. Всё наше оборудование вдруг как вспыхнет! Потом раз — и нет ничего! Представляешь? Так что даже если бы я и хотел, то не смог бы снова попасть к твоей Вере. Да никуда бы не смог, если честно, потому что я «вовсе есть дурак». И братья мои сгинули. Куда, не знаю. Может гоняются сейчас за динозаврами в юрском периоде. Ну, или динозавры их гоняют.

Я со злостью смотрел на Олега. Что за чушь он несёт? При чём тут динозавры?

— А я вот пойду и всем всё расскажу! — выкрикнул я. — Пусть вас судят!

— За что? — засмеялся Олег. — Нет такой статьи. Да и тебе всё равно никто не поверит. Маленькие мальчики жуть как любят фантазировать.