— Нельзя жить ни прошлым, ни будущим, потому что ни того, ни другого мы по сути не знаем, — Адам Петрович смотрел на меня, по-птичьи склонив голову на бок. — Или вы в самом деле считаете, что прошлое, я подчёркиваю, ваше прошлое известно вам от и до?
Он уставился на меня немигающим взглядом, ожидая ответа. Спорить не хотелось. Уже давно я утратил юношескую привычку спорить, с жаром доказывая свою точку зрения, не всегда, впрочем, правильную. К тому же в словах старика чувствовалось зерно истины.
В детстве я любил читать. Мне очень нравилась одна книга, единственным недостатком которой было то, что главной героиней автор сделал девочку. Этот факт печалил меня лишь потому, что я не мог поделиться своим восторгом от чтения с другими мальчишками.
Начиналась она так: «Теперь я уже могу судить окончательно, что жизнь мне не удалась. Сегодня мне стукнуло полных тринадцать лет. Это уже очень порядочно. И за всю мою жизнь у меня не было ни приключений, ни увлечений и вообще никаких интересных случаев…»
Я хорошо запомнил эти слова, повторяя их про себя время от времени. Они единственные очень подходили к моей жизни. Даже сейчас я могу сказать: «Теперь я уже могу судить окончательно, что жизнь мне не удалась. Сегодня мне стукнуло полных тридцать пять лет... ну, и дальше по тексту».
Казалось, прошлое чисто и прозрачно, изучено до мельчайшей детали, конечно же скучной и обыденной, но где-то в глубине сознания копошилась назойливая мысль, что память меня подводит, скрывая в подсознании нечто важное, прорывающееся порой наружу яркими вспышками: руки, голос, бесконечный снег за окном, дети, тянущие санки с бесформенным грузом, кукла на подоконнике. Воспоминания будто бы мои и в то же время чужие.
Адам Петрович не отрывал от меня взгляда, и я сказал только для того, чтобы хоть что-то ответить:
— Про моё прошлое мне всё известно. Я мог забыть какие-то мелочи, но главное я помню хорошо.
Старик улыбнулся, обнажив неровные жёлтые зубы.
— Друг мой, вы ещё так молоды, так наивны. Когда-то и я был таким же. Но это пройдёт. Всё проходит.
Адам Петрович старомодно поклонился и ушёл. Мама сразу же набросилась на меня с упрёками.
— Саша, как ты мог нагрубить такому человеку?
— Разве я сказал что-то грубое?
— Нет! Но твой тон!
Маме всегда казалось, что я не умею владеть голосом. Постоянно упрекала меня за грубость, которой я и не замечал.
— Кстати, где ты отыскала этого странного старика? — поинтересовался я.
— Боже мой, Саша, он вовсе не странный!
— К тому же староват для тебя, не думаешь?
Мама рассмеялась и шутя хлестнула меня по плечу полотенцем:
— Ну, и шутник же ты!
Отец умер семь лет назад. Мама оставила квартиру, в которой мы жили вдвоём и поселилась на даче. Я очень её любил и, стыдно признаться, в начале разлука далась мне нелегко, но потом я понял, что мамина любовь действовала на меня удушающе.
— Между прочим, у Адама Петровича очень симпатичная внучка, — с намёком произнесла мама. — Жалко, что вы разминулись.
Ясно. Очередная попытка устроить мою личную жизнь, которая на самом деле и так неплохо себя чувствовала. Но по мнению мамы девушек я менял слишком часто и даже при длительных отношениях не желал ставить штамп в паспорте.
— Поэтому они тебя и бросают! — была уверена мама. — Женщинам нужна стабильность.
Как я уже сказал, желание спорить меня давно покинуло, поэтому я не стал развивать тему женитьбы, спросил только:
— Ты меня позвала познакомиться с Адамом Петровичем?
— Да нет же! Ты должен разобрать чердак. Он на меня давит.
— Как на тебя может давить чердак?
— Психологически! Как же ещё!
В чём-то родители были полными противоположностями. Отец не мог расстаться ни с одним предметом. Всё ему казалось нужным. Он хранил каждый гвоздик и каждый листок бумаги. Мама в вещах задыхалась и требовал отвезти их прочь. Отец и отвозил на дачу, складировал в сарайчике и на чердаке.
Сарай мама разобрала ещё в первое лето своего переезда, чердак так и остался нетронутым. Главным образом из-за лестницы, слишком крутой и узкой. Я и сам побаивался по ней подниматься, не говоря уже о том, чтобы спускаться по ней с коробками. Но ничего не поделаешь — надо.
Вечером я расположился на полу, разбирая принесённые с чердака вещи.
— Не на что там смотреть! — утверждала мама. — Выбрасывай, не глядя! Хлам сплошной!
Смотреть и в самом деле было не на что. Единственным ценным оказалась пара книг: тоненькая про цветик-семицветик, которую я не помнил и моя любимая, зачитанная до дыр «Тимур и его команда». Я раскрыл книгу Гайдара, провёл пальцами по знакомым страницам, вдохнул запах старой бумаги. На форзаце обнаружилась дарственная надпись: «Моему верному рыцарю Александру. Январь, 194...» Последняя цифра как и подпись были смыты водой.
Я не помнил этой надписи. Но перед глазами возникла вдруг подёрнутая пеленой времени картина: болезненно худая рука, медленно выводящая на странице каллиграфическим почерком округлые буквы.
— Странно, — сказала мама, заглянув в книгу.
— Очень странно, — повторила она и, подойдя к шкафу, достала с верхней полки точно такую же книгу. Она почти не отличалась от той, что я держал в руках. Только год издания лет на сорок позже и конечно же её форзац был девственно чист, точнее слегка желтоват.
— Кто такой этот Александр? — спросил я уверенный в том, что это просто мой тёзка. Ну, не мог же я в самом деле жить в сороковые годы прошлого столетия?
Мама пожала плечами.
— Наверное отец притащил. Вечно он всякий хлам притаскивал.
Я знал, что это неправда. Книги отец не любил, не читал и тем более не собирал. Тимура с командой и дарственной надписью я забрал домой. Время от времени листал страницы, пытаясь вспомнить, но память подкидывала лишь тонкую руку, выводящую надпись, да один раз прозвучал в голове незнакомый женский голос «Мне кажется, что я сплю».
Полгода спустя приехал Егор Михеев. Буквально вломился ко мне в шесть утра субботы. Привёз несколько бутылок вина и с гордым видом выставил их на стол.
— Настоящее, южноафриканское, — сказал он, лопаясь от радости. — Не то пойло, к которому все привыкли.
Пришлось пить вино, довольно мерзкое на вкус и слушать не менее противные речи Михеева. Егор был фотографом, очень даже неплохим, если судить по его работам, которые он продемонстрировал мне на экране побитого жизнью ноутбука.
После второй бутылки речь зашла о Кевине Картере, фотографе, кумире Михеева.
— Я знаешь что, — произнёс Егор. — Я тоже вскрываю нарывы общества. Вот, гляди!
Я уставился на фотографию. Город. Пустынные улицы. Девочка стоит на тротуаре, прижимая к груди рюкзак, словно защищаясь. Ей лет семь или восемь. На ней летнее платьице и вся она такая тонкая и беззащитная. Напротив — собаки. Три. Две чуть в стороне, а вот одна подошла совсем близко. Даже на фото виден её чудовищный оскал.
— Не постанова, — сказал Егор. — Повезло просто. Прикинь, иду, а там они. Я всё ждал, чтобы собака в неё вцепилась. Такой был бы кадр! Но там какой-то придурок всё испортил. Подбежал и разогнал собак.
— Михеев, — я не верил своим ушам. — Ты идиот?
— Почему идиот? Я же не хотел, чтобы её загрызли. Она бы на неё бросилась, я быстренько фотографию сделал, а потом уже отогнал. Ты представляешь, какой это был бы снимок! Картер тогда в Судане сделал свою знаменитую фотографию с ребёнком и получил, между прочим, Пулитцеровскую премию! Вот как!
Егор отыскал в интернете фото. Истощённый ребёнок лежит на земле, а рядом сидит ожидающий смерти стервятник.
— Его потом хейтили за этот снимок. Чего он ждал? Почему не отогнал птицу? А он отогнал. Потом. Ничего бы не случилось, — с жаром произнёс он.
— Но ведь девочка испугалась, — не отставал я. — И этого достаточно.
— Какая девочка? А, раньше думали, что это девочка, потом оказалось, мальчик.
— Твоя девочка, балбесина!
Егор обиделся:
— Знаешь что. Нечего обзываться. Мы, фотографы, люди, между прочим, ранимые. Знаешь, что Картер с собой покончил? Не из-за хейта, а потому что много такого видел, что не забывается. Но я-то поумней. Я абстрагируюсь. Потому что мы всего лишь наблюдатели, понял? Наблюдаем, изучаем, открываем миру, а вмешиваемся уже в самом конце. Понял?
«Наблюдатели», — прозвучало в моей голове совсем не михеевским голосом. — «Наблюдатели».
Тут я вспомнил всё.
С чего же мне начать свой рассказ? Быть может, с красной футболки, которую привёз из Израиля дядя Гера?
— Держи, парень! — гордо сказал он, вручая свой подарок. — Видишь какая цифра? Пятьдесят девять! Это тебе не хухры-мухры!
Я попытался спросить, что значит эта цифра (в свои двенадцать я уже знал, чем число отличается от цифры, но не злить же дядю?), но тут гостя подхватили, повели к столу. К вечеру дядя стал неприлично пьян и на все вопросы махал рукой:
— Потом, потом! Всё потом!
Но потом дядя уехал. Я носил футболку всё лето. Она придавала мне сил, превращая в супергероя.
Или начать с велика, который однажды вечером принёс отец? Ярко-голубой как летнее небо, он сразу мне понравился. Самое главное — на нём можно было ездить к обрыву и ничего не бояться.
Лучшим началом могла бы стать моя мама, стоявшая в растерянности у раскрытого холодильника.
— Как? — удивлялась она. — Как ты мог съесть все продукты?
Но с чего бы не начинался мой рассказ, вы вряд ли поверите в его достоверность. Я и сам порой сомневаюсь в произошедшем.
Начну, пожалуй, с обрыва. Узнал я о нём в самом начале того памятного лета, о котором и пойдёт речь. В то утро бабушка Егора Михеева как обычно вытащила на улицу деревянный стул, поставила его возле подъезда, положила на сиденье пухлую подушечку и, водрузившись сверху, принялась наконец высказывать свои жалобы. Жаловаться бабушка Тоня любила, и в слушателях при этом совсем не нуждаясь. Но порой мы, дети, сами подбегали к старушке, когда та становилась особенно эмоциональной и, впадая в раж, едва не падала со своего места.
— Какой дом у меня был! — выкрикнула она в тот день. — Не дом — сказка! Ироды проклятые извели, разрушили! Заперли в бетонной коробке!
Оказалось, что когда-то жила бабушка Тоня на окраине города в аккуратном бревенчатом домике с резными наличниками. Жила и горя не знала, пока не явились незнакомые люди и не сообщили о том, что со дня на день ожидается провал грунта, и домик бабушки вместе со всей остальной улицей уйдёт под землю.
— Собирайтесь, говорят, и уходите! Ироды проклятые! Да чтоб их всех перекорёжило!
— И что? — робко спросил Витя Карманов. — Провалился?
— Вся улица! Вниз! Следа не осталось! Живи теперь! Задыхайся! — бабушка всхлипнула, замахала руками: уйдите!
Мы послушно отступили. И только Наташа Незабудкина осталась стоять, удивлённо качая головой.
— Учёные ещё не умеют предсказывать землетрясения, — громко сказала она. — И обвалы с точностью до дня тоже не умеют.
Наташу во дворе уважали. К ней прислушивались и никогда не дразнили. Иначе обидится, не поможет с домашкой, не посоветует, как вывести пятно с футболки или починить велик. Наташа — умная. Она всю городскую библиотеку перечитала и потому знала обо всём на свете.
— Это надо исследовать, — задумчиво произнесла Наташа. — Не верю я...
На следующий день маленькая, но смелая экспедиция в лице меня, Егора, Вити Карманова и конечно же Наташи отправилась за город. Мы отважно промаршировали до невысокого росшего на обочине деревца, за которым расстилался зелёный травяной ковёр, ограниченный с правой стороны тем самым обрывом. Вдалеке виднелся аккуратный бревенчатый домик с высоким крыльцом, черепичной крышей и тюлевыми занавесками на окнах.
— Там кто-то живёт, — произнёс Егор. — Пойдёмте посмотрим!
— Пойдёмте! — согласилась Наташа, но так и не сдвинулась с места.
Витя так внимательно рассматривал дерево, словно ничего более интересного и не существовало вовсе.
— Какая большая ива, — сказал он.
— Ивы растут только у водоёмов, — возразила Наташа.
— А вот и нет!
— А вот и да!
Я смотрел на дом. Он мистическим образом звал меня, просил подойти поближе. Я тянулся навстречу этому зову, но отчего-то не мог решиться и сделать первый шаг.
— Ничего особенного, — бубнил Витя, уткнувшись носом в ствол дерева. — Чего мы сюда припёрлись.
Егор дёрнулся было по направлению к дому, но потом вдруг резко развернулся.
— Да нет там никого, — с деланным равнодушием произнёс он. — Домой пойдёмте!
— Ну, уж нет! — в Наташе пробудился дух исследователя. — Вперёд!
Она побежала в сторону дома, за ней мы с Егором. Даже Витя оторвался наконец от созерцания древесины, поддавшись общему порыву. Спустя пару шагов стало трудно дышать. Словно кто-то большой и сильный сдавил грудь стальными ручищами.
— Мама! — просипел Витя и повернул назад. За ним последовал выпучивший глаза Егор. Мы с Наташей продолжали идти. Ещё через пару шагов дышать стало легче. Вот только с воздухом заползал внутрь противный иррациональный страх. Вокруг зелёная трава, сверху голубое небо, тишина, покой и... страх.
— Всё нормально, я посмотрела, — скороговоркой произнесла Наташа, остановилась на минуту, а после побежала прочь. И я побежал тоже.
Больше об обрыве мы не говорили. На следующий день приехал дядя со своим подарком. Ещё через неделю папа принёс мне велик, и я почувствовал себя настоящим супергероем, которому подвластно всё, даже поездка к домику у обрыва.
Расчёт мой был прост: от ивы земля шла вниз, и если разогнаться как следует, то невозможно будет остановить велосипед и повернуть назад. Мне отчего-то казалось, что стоит преодолеть некую границу как страх уйдёт. Так оно и случилось. Первые секунды я летел на велике, вопя от ужаса, но вскоре что-то лопнуло в моей груди словно воздушный шар, и я рухнул на землю.
Сердце моё стучало как бешеное, в ушах шумело. Я лежал не в силах подняться. Наконец отдышался, встал на ноги и поразился царившей вокруг тишине. Всё словно вымерло, не чувствовалось даже лёгкого ветерка. И только дом манил всё сильнее. Казалось, я слышу его голос — низкое едва слышное жужжание.