Доктор Шарма обводит взглядом всех интернов терапевтического отделения и останавливается на мне.
– Доктор Сантини, пожалуйста, представьте вашего пациента.
Терапия выматывает меня до предела. Я возношу тихую молитву богам расписания за то, что эта ротация выпала на самый короткий месяц в году.
Наш лечащий врач – практически гений уровня «Менсы»[45], а ее сверхъестественная способность цитировать наизусть «АпТуДейт»[46] – самый авторитетный медицинский справочник – вызывает у меня неконтролируемый зуд.
Я чувствую себя опасно обезвоженным. Я так сильно не потел со времен подготовки к марафону в колледже, и даже тогда у меня было время пить воду и есть что-то, кроме глутамата натрия.
Когда я в последний раз мочился? Вчера?
Мой пациент – пятидесятилетний мужчина с желудочно-кишечным кровотечением неизвестного происхождения и недавним инфарктом, потребовавшим стентирования[47]. Гремучая смесь.
Я заканчиваю свою скомканную презентацию возле его палаты и умолкаю, надеясь на снисхождение доктора Шармы.
– Итак, вы восполнили потерю жидкости и крови, – констатирует она. – У него все еще есть кровотечение?
– Э-э… да?
– Да или нет, доктор Сантини?
– Да, у него все еще есть кровотечение.
Она вскидывает брови:
– И что вы собираетесь предпринять?
– Я проконсультировался с гастроэнтерологом. Он осмотрит его сегодня утром.
Мои ладони увлажняют бумаги в руке, и нацарапанные заметки размазываются, превращаясь в абстрактную картину страха и отчаяния.
Два моргания – вот и вся ее реакция.
Как это интерпретировать? Она в ярости? Разочарована? Сожалеет, что смотрит на мое глупое лицо, вместо того чтобы изобретать какую-нибудь передовую медицинскую технологию, как и положено ее гениальному мозгу?
– Он все еще принимает антикоагулянты?[48] – спрашивает она.
– Да?
– Да или нет, доктор Сантини?
– Да.
Доктор Шарма делает паузу, и напряжение в помещении становится почти осязаемым. Остальные интерны отводят взгляды, не желая быть свидетелями этой кровавой сцены. И я их понимаю. Вместо полезной информации, которую, очевидно, ждет от меня доктор, в моей голове навязчиво пульсирует лишь одно желание – развернуться и бежать.
Мы тонем!
Доктор Шарма широко раскрывает глаза в ожидании.
– Но он истекает кровью. Вы не видите в этом проблему?
– Тогда я… отменю прием антикоагулянтов? – произношу я и ненавижу, как неуверенно это звучит.
– Но ему установили кардиологический стент три дня назад.
– Значит… не буду отменять.
– Вы должны принять решение, доктор Сантини. Какой вариант с наименьшей вероятностью приведет к смерти вашего пациента завтра утром?
Крошечный укол раздражения, словно искра, рассеивает оставшиеся мысли в бушующем адреналине. Я не знаю, что делать, но не могу в этом признаться. Врожденное стремление давать правильные ответы, даже на вопросы, не имеющие никакого отношения к моей специализации или будущей работе, кажется, невозможно искоренить.
Она преувеличенно моргает:
– К обеду у вас будет правильный ответ. Верно, доктор Сантини?
– Да, – хриплю я.
Похоже, сегодня я снова останусь голодным.
Она переключает свое внимание на интерна-терапевта, и с моих плеч словно сваливается груз.
Единственное, что меня спасает, – это то, что Ребекка, девушка, которая отказывается сдавать свои позиции в завоевании меня, в этом месяце не дежурит. Но это не мешает ей ежедневно забрасывать меня сообщениями, предлагая свою «помощь». Я думал, что ясно дал понять, когда она попыталась поцеловать меня, что нам лучше остаться друзьями. Но, видимо, для нее дружба подразумевает свидания, секс и дальнейший брак с кучей детей.
Сегодня утром она прислала мне мем с котом в белом халате и подписью: «Все будет хорошо. Просто сделай коту КТ».
Кажется, я ненавижу кошек.
С нетерпением жду сегодняшней групповой терапии.
Вместе с интерном-терапевтом мы принимаем по восемь пациентов каждый, прежде чем наступает ночная смена.
В тот же день я сообщаю сыну одной из пациенток, что его матери потребуется сделать МРТ утром, и не менее сорока пяти минут выслушиваю его тираду о стоимости ее пребывания в больнице.
– Мне что, вторую ипотеку брать, чтобы оплатить все эти бессмысленные анализы? Вы имеете с этого какой-то процент? Просто выкачиваете из нас деньги, да? – выпаливает он.
Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова.
Это безумие.
В моей голове проносятся миллионы мыслей.
Потерянные годы молодости… Полмиллиона долларов долга… Бесчеловечный рабочий график… Вероятный инфекционный процесс в моем мочевом пузыре… Общая подверженность инфекционным заболеваниям… Постоянная угроза судебных исков.
И он думает, что я обманываю его ради денег?
Нет, брат. Я обманул сам себя.
Однажды какой-нибудь маленький мальчик скажет мне, что мечтает стать врачом, и я буду умолять его выучиться на электрика.
В тот вечер я быстро ухожу из больницы и укрываюсь в своей машине, где из динамиков гремят The Strokes[49].
Я первым добираюсь до «МиКо» и заказываю «Мамбо Тэкси», потирая уставшие глаза, пока жду остальных. А подняв взгляд, замираю: Грейс стоит у стойки рядом с хостес, улыбается ей, а затем направляется ко мне и садится напротив.
Ее синяя форма Винсента на удивление чиста от крови – большая редкость для нее.
Приносят мой напиток, и официант, который уже несколько месяцев строит ей глазки, широко улыбается и спрашивает:
– Тебе тоже «Мамбо», Грейс?
Она кивает, одаривая его восхитительной улыбкой, подобной которой никогда не дарила мне. Ее карие глаза мерцают, щеки горят румянцем, а зубы сияют белизной.
Что мне нужно сделать, чтобы заслужить такую улыбку?
– Он знает твое имя? – спрашиваю я, когда официант отходит.
Грейс бросает на меня удивленный взгляд.
– Он знает имена всех нас. Мы ведь постоянно тут тусуемся.
Я опираюсь локтями на стол и склоняю голову набок. Она тут же напрягается.
– Я выплачу твой студенческий долг, если ты докажешь, что он знает и мое имя.
Опешив, она открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент наши телефоны одновременно подают сигнал. На экране высвечивается сообщение от Кая.
Грейс хмурится.
– Кай не сможет прийти. Он застрял в больнице.
Я кладу телефон на стол экраном вниз.
– И вот нас осталось четверо.
– Как там в терапии? – интересуется она.
– Седьмой круг ада. А как в отделении интенсивной терапии новорожденных?
Она улыбается.
– Получается обнимать множество младенцев, рожденных наркоманками.
– Я и не знал, что ведьмам разрешают приближаться к малышам.
Как и ожидалось, улыбка сползает с ее лица, сменившись прищуренными от гнева глазами.
– Малыши любят меня, Джулиан.
Не сомневаюсь… с такой-то пышной грудью, на которую можно удобно положить голову.
– Это они сами тебе сказали?
Я выразительно поднимаю бровь.
Соблазнительный румянец у нее на щеках не должен меня возбуждать. Лицо у нее сердитое, на нем нет выражения «я тебя хочу», но, похоже, я все равно представляю что-то вроде этого, у меня не было секса уже…
Боже, когда это было в последний раз? Неудивительно, что меня так сильно прижало.
Официант ставит ее напиток на стол.
Грейс поворачивается к нему с ослепительной улыбкой.
– Спасибо, Эрик. – Она указывает на меня. – Ты знаешь, как его зовут?
Этот парень с внешностью серфера смотрит на меня так, словно видит впервые.
– Э-э… Джеймс?
Лицо Грейс вытягивается.
– О-о…
Я киваю ему:
– Все верно. Джеймс.
Эрик уходит, и я бросаю на Грейс красноречивый взгляд, мол, «я же говорил».
– По крайней мере, он угадал первые буквы: «Дж», – бормочет она.
Я усмехаюсь:
– Он просто выбрал самое распространенное имя для белого парня и выдал его. Гениально.
Наши телефоны снова оживают. Теперь Рейвен пишет, что няня отменила визит и она не сможет прийти.
– И вот нас уже трое, – вздыхает Грейс, отпивая свой напиток.
Внезапный всплеск нервозности заставляет меня быстро набрать сообщение.
Я: Алеша? Ты же придешь?
Три маленькие точки появляются и исчезают.
Я откладываю телефон.
Грейс делает очередной глоток, ухмыляясь мне из-за соломинки.
– Боишься остаться со мной наедине, Сантини?
Да.
Я фыркаю:
– Вот еще.
Поездка с ней в темноте моего пикапа в декабре стала для меня поучительным уроком под названием «то, что тебе хотелось бы иметь, но не светит». Это был последний раз, когда мы с Грейс оставались наедине, но назойливый голосок в моей голове постоянно подталкивает меня искать новые поводы.
– Она умная. Забавная. Красивая. И пахнет как «ангел» «Виктории Сикрет».
Подавляя вздох, я напоминаю себе, что понятия не имею, как пахнут «ангелы».
– Секс, цветы, магия и снова секс.
Заткнись, дурацкий голос. Она меня ненавидит.
Это несправедливо, но правда. И этого должно быть достаточно, чтобы заглушить любые низменные позывы, которые терзают мой изголодавшийся и лишенный сна мозг. «Должно» здесь ключевое слово.
Наши телефоны издают сигналы, и мы одновременно к ним тянемся. Ответ Алеши заставляет мое сердце сделать кульбит в груди.
– Что за, мать ее, чрезвычайная кошачья ситуация?
Грейс сердито смотрит на экран, а затем поднимает взгляд на меня.
Я наигранно ахаю:
– Ты что, только что выругалась?
Грейс смущенно обводит взглядом окружающее пространство.
Друзья оставили нас одних, и теперь мы оказались в ситуации, которую можно расценивать как свидание. Внутри меня просыпается собственнический и хищный зверь – а это не самый лучший знак.
Но, вопреки здравому смыслу, я наклоняюсь к Грейс, желая узнать, достаточно ли она отважна, чтобы остаться.
– Так что мы будем делать?
Веснушки на ее бледной коже становятся еще заметнее.
– У меня тут «Мамбо Тэкси», Джулиан. Оставлять его недопитым – это кощунство.
– Тогда допивай, Сапфир. Тебе понадобится вся твоя смелость, чтобы выдержать Лекса Лютора сегодня вечером.
На ее губах появляется хитрая улыбка.
– Кстати, как прошло твое свидание с Малефисентой?
– Дракон меня не впечатлил.
Мое небрежное пожатие плечами заставляет ее рассмеяться.
– Это значит, что у кхалиси[50] тоже нет шансов?
Я помешиваю свой напиток.
– Ты знакома с матрицей «Горячая/Безумная»? Так вот, мать драконов находится слишком высоко в зоне опасности.
Она фыркает.
– Как будто у тебя вообще был бы шанс.
– Ну не знаю. – Я постукиваю пальцем по стакану. – Я могу быть довольно очаровательным, когда захочу.
Грейс закатывает глаза и заявляет:
– Я погашу твой студенческий долг, если ты докажешь, что это правда.
– Невыполнимая задача. Ты меня ненавидишь, так как же мне это доказать?
Ее взгляд на мгновение скользит по моей руке, лежащей на столе, а затем она резко отворачивается и делает большой глоток из своего бокала.
– Я не ненавижу тебя.
Я издаю короткий недоверчивый смешок, и Грейс качает головой.
– Мне хотелось бы тебя ненавидеть, но ты делаешь это невозможным.
Мой пульс вдруг решил синхронизироваться с ритмом танцевальной музыки, которая играет на фоне.
– Да? И каким же образом?
– Ты ужасно милый, даже когда подкалываешь меня. Ты покупаешь мне сахар, защищаешь мою честь и подвозишь до дома. А еще делаешь вот это… вот эту штуку. – Она взмахивает рукой в мою сторону.
Моя кожа горит.
– Какую еще штуку?
– Я про твою улыбку. Ну, ты знаешь, о чем я. Когда ты говоришь что-то остроумное или язвительное или когда просто действуешь мне на нервы, у тебя получается своего рода «улыбка без улыбки».
Я смотрю на нее, совершенно сбитый с толку.
– Что?
– Уф… забудь.
Подходит официант, и мы оба заказываем наше обычное блюдо – «Такос Ми Тьерра»[51].
Когда он уходит, Грейс наклоняет голову, внимательно изучая меня. Зеленый цвет в ее глазах сегодня кажется особенно ярким. Обычно она не подпускает меня достаточно близко, чтобы разглядеть все оттенки ее радужек, но сейчас, в угасающем свете из окна, я вижу отблески нефрита и изумруда.
– Так, значит, ты считаешь себя очаровательным? – Она морщит носик. – Я бы хотела увидеть Очаровательного Джулиана в действии.
Шестое чувство бьет тревогу, и я прищуриваюсь.
К чему она клонит?
– Мой «шарм» предназначен только для детей и женщин, с которыми у меня есть хоть какой-то шанс.
Она усмехается.
– По крайней мере, ты честен. Значит, у тебя нет девушки?
– Почему ты спрашиваешь? – Я вскидываю бровь. – Интересуешься?
Грейс громко фыркает, но тут же пытается скрыть свое смущение кашлем.
– Как бы не так! Тебе бы это польстило, да? Повод для насмешек на всю оставшуюся жизнь.
– А как насчет тебя? – спрашиваю я. – Где твой принц на белом коне?
– Ха! – Она тянется к одной чипсине и разламывает ее на мелкие кусочки над тарелкой, вместо того чтобы съесть. – Принц? Уверена, ты думаешь, что любой, кто со мной свяжется, будет проклят.
Эта мысль ударяет меня как молния.
Связаться с Грейс… Попробовать эти соблазнительные губы. Провести пальцами по ее горлу до груди. Раздеть. Уложить на кровать и раздвинуть ее колени, пока она шепчет «пожалуйста».
Это не проклятие. Это дар. Благословение.
Этот мужчина стал бы счастливым сукиным сыном, и кислая горечь отравляет кровь, когда в моем воображении он принимает облик Ашера.
Черт.
Что это вообще такое? Фантазии? Ревность? К Грейс Роуз? Этой невыносимой девчонке, которая, несмотря на все ее слова, меня ненавидит? Должно быть, доктор Шарма сегодня перенастроила мой мозг. Другого объяснения у меня нет.
Брови Грейс сходятся на переносице, пока она нервно теребит пальцами соломинку.
Она что, что-то сказала и я пропустил?
– Это была шутка, – бормочет Грейс.
Официант ставит перед ней еще один «Мамбо Тэкси», и она нетерпеливо ерзает на стуле. А взгляд «серфера» при этом не отрывается от ее груди.
– Ваш заказ скоро будет готов.
Ее лицо озаряет улыбка, когда она смотрит на него, и где-то в глубине моего сознания просыпается пещерный человек, заворчав от ревности.
Это нехорошо. Мне даже хочется назвать это жестокой шуткой – гипотетическая влюбленность в Грейс. Вселенная, должно быть, наказывает меня за то, что я не знаю, когда моему пациенту нужно прекратить принимать антикоагулянты. Я в этом уверен.
– Это всего лишь напиток, – бормочу я.
– Это лучший напиток в мире.
– Я знаю один получше. Как-нибудь приготовлю его тебе.
Она вскидывает бровь, зажав соломинку зубами.
– О, Джулиан. Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.
В ее голосе, когда она произносит мое имя, всегда звучит эта чопорная, надменная нотка, будто она собирается прочитать мне нотацию. И вот я уже вижу ее в школьной форме, размахивающей куском мела.
– Вот оно! – Она указывает на мой рот. – Эта «улыбка без улыбки».
Эм. Нет. Это мой похотливый взгляд.
Теперь я знаю, что у меня есть очевидная для других характерная черта. И это… ужасно. Подходящее слово для такого случая? Это точно станет проблемой.
Я заставляю свое лицо принять другое выражение, любое, лишь бы скрыть мысли, бушующие в моей голове.
– Это просто обычная улыбка.
– Твой рот не двигается, Джулиан. Все дело в глазах.
Перестань смотреть на меня так пристально!
– Глаза не могут улыбаться, Грейс.
Она напрягается, широко раскрывает глаза, и ее взгляд становится еще более пронзительным.
Я осознаю свою ошибку слишком поздно.
– Я хотел сказать, Сапфир.
– Нет. – На ее лице расцветает ослепительная улыбка. – Ты это сказал. Уже дважды, Джулиан. Что с тобой происходит?
Ты.
– Я… ничего.
Ее рот. Я не могу отвести взгляд от ее рта. Я бессилен перед этой улыбкой – чистым счастьем и невинной радостью. И все потому, что я произнес ее имя. Неужели этого оказалось достаточно? А я-то думал, что дразнить ее – мое любимое развлечение. Но это… намного лучше.
Она до неприличия мила, и я совершенно обезоружен. Все мое оружие лежит на столе между нами. Грейс может взять любое из них и уничтожить меня. Но она этого не делает. А вместо этого складывает руки на груди и вскидывает подбородок, все еще сияя улыбкой.
– Сегодня я победила, Джулиан.
Мурашки бегут по коже, пока я отчаянно пытаюсь отогнать чувство надвигающейся неизбежности. Эта игра в перетягивание каната между нами уже переросла в нечто другое, не так ли? И дело не в одной сегодняшней победе. Она будет выигрывать снова и снова, каждый раз отнимая у меня частичку меня.
Сколько же я в итоге потеряю из-за нее?
Вскоре приносят еду, и это становится долгожданным отвлечением.
А час спустя я стою на парковке с горячей штучкой, которая выпила три «Мамбо Тэкси» и отказывается признавать, что слишком пьяна, чтобы садиться за руль.
Грейс упирается руками в бока.
– Твой пикап чересчур высокий для меня, Джулиан.
– Я тебя подсажу.
Она фыркает, а я протягиваю руку.
– Дай мне свои ключи, Сапфир.
– Они у меня в лифчике.
Мой взгляд невольно опускается на ее грудь, которая, к моему большому сожалению, скрыта под свободной синей хлопковой тканью.
Грейс щелкает пальцами у меня перед лицом.
– Мои глаза выше, Сантини.
– Нельзя упоминать свой лифчик и ожидать, что я не буду смотреть. Я же мужчина.
Она задумчиво прикладывает палец с красным лаком к своим губам.
– Хм. А я все это время думала, что ты один из назгулов[52].
Я саркастически смеюсь, хватаю ее за плечи и направляю к моему пикапу.
– Пошли, чудачка.
Она вздыхает.
– Как я завтра на работу доберусь?
Я открываю перед ней пассажирскую дверь.
– Я высажу тебя здесь перед тем, как поеду в больницу.
Она разворачивается ко мне.
– Слухи, Джулиан. Помнишь? Люди и так думают, что я со всеми сплю. Не хватало еще, чтобы меня увидели совершающей прогулку позора![53]
Уф. Ненавижу, что ей приходится думать об этом и она вынуждена менять свое поведение из-за чужих домыслов.
Мне хочется вернуть ее улыбку – ту, настоящую, от которой у меня внутри все переворачивается. Поэтому я уже подумываю над тем, чтобы разрядить обстановку какой-нибудь шуткой, но, когда наклоняюсь к Грейс, меня обволакивает аромат ее волос, и я поддаюсь искушению.
Мой голос становится глубже, а не легкомысленнее, как планировалось.
– Прогулка позора применима только в том случае, если ты со мной переспишь.
Зачем!
Зачем. Зачем. Зачем.
Ее губы слегка приоткрываются. Но за этим не следует ни резкого ответа, ни намека на обиду. Лишь ее глаза темнеют на мгновение, и мы замираем в тишине на пару секунд, прежде чем Грейс откашливается и прерывает этот момент.
Ты идиот, Джулиан!
Воспользовавшись ее замешательством, я подхватываю ее за талию и легко поднимаю в кабину своего пикапа. Устроившись за рулем, я замечаю, что Грейс сидит, скрестив руки на груди, и смотрит прямо перед собой, снова замкнувшись в своей чопорной скорлупе.
Мой тихий смех тонет в реве двигателя.
Машина подключается к телефону, продолжая воспроизводить последний плейлист.
Она хмурит брови:
– Это что, Канье?[54]
Я бросаю на нее взгляд.
– Дай угадаю. А ты, конечно же, фанатка Тейлор Свифт?
Ее губы сжимаются в тонкую линию.
– У нее ангельский голос, Джулиан.
– Ангельский голос и дьявольски-красная помада. И почему я не удивлен?
Грейс что-то бормочет себе под нос и тянется к регулятору громкости, чтобы мы не могли больше разговаривать. Дьяволенок внутри меня берет верх, и мой большой палец непроизвольно тянется к кнопке на руле.
Не делай этого, Джулиан. Дай ей победить.
И все же…
Ее взгляд мгновенно становится недовольным, когда музыка снова стихает до нормального уровня. Возмущение, словно электрический разряд, заполняет весь салон, и я не могу сдержать тихий смех. Ощущение победы борется с моими рациональными аргументами о том, что Грейс мне на самом деле не нравится.
Ее весело дразнить. Вот и все.
– Весело, потому что она так легко смущается и заливается румянцем.
Она же меня ненавидит, верно?
– Если бы она тебя ненавидела, то смогла бы отвести от тебя взгляд.
Я стараюсь не смотреть в ее сторону, но ее взгляд, словно нежные пальцы, соблазнительно скользит по моему лицу и шее.
Наполовину возбужденный, я гадаю, что у нее на уме.
Это может стать огромной проблемой.
Едва переступив порог квартиры и все еще чувствуя на себе аромат «Эссенция розы», я звоню Алеше.
– Что еще за кошачья чрезвычайная ситуация? – выпаливаю я, как только она берет трубку.
– Симба вел себя странно. А потом его начало тошнить повсюду.
Я валюсь на диван.
– Ты оставила меня с ней наедине, Алеша.
– О, ради всего святого! Я больше не могу с вами двумя. Грейс – не чума, Джуджу. Не притворяйся, что она тебе не нравится.
В ответ на ее тираду раздается громкое мяуканье.
– Я терплю ее ради мира во всем мире, – говорю я и сжимаю переносицу.
– Ох, черт. Теперь она мне звонит. – На заднем плане что-то звякает. – Если ты задел ее чувства этим своим дурацким флиртом-ненавистью, я тебе яйца откручу. Ты мне как брат, но Грейс мне как сестра. Возьми себя в руки, блин.
Флирт-ненависть?
Я этим не занимаюсь.
Или все-таки занимаюсь?
Алеша бросает трубку.
Я тяжело вздыхаю, глядя в потолок, а затем читаю два сообщения, ожидающие меня в телефоне.
Первое от Тори. Судя по всему, мама без устали жалуется ей, что я не звонил уже целых семь дней. Я игнорирую его.
Второе от Максвелла.
Максвелл: Работаешь в субботу?
Я: Да, но только днем.
Максвелл: Намечается сбор «Братства» у Ашера
Я: Буду.
Когда мы собрались у Ашера, я устроился у костра и размышлял о том, до чего меня довела ординатура, и тут рядом со мной плюхнулся Максвелл.
– Думаю, я подпишу контракт.
Ему предложили должность штатного врача при университете сразу после выпуска, который состоится уже в июне. Он единственный из пяти ординаторов, кому сделали такое предложение, несмотря на острую нехватку преподавателей. И хотя Максвелл Дебейки – хороший врач, он далеко не лучший в своем выпуске. Может, его выбрали, потому что он единственный мужчина на курсе. Сарабет превосходит его по всем параметрам, но, по словам доктора Левина, женщин даже не рассматривали.
Мне этого не понять.
– Тебе не хватило мучений в ординатуре? – спрашиваю я. – Хочешь продолжения пыток?
Послышался его низкий смех. Когда он поднес к губам стакан, на янтарной жидкости заиграли отблески огня.
– Ординаторы выполняют всю грязную работу, а я получаю хорошие деньги. Не похоже на пытку.
– Но тебе же приходится исправлять все их ошибки.
Он косится на меня.
– Ну я же исправляю все твои косяки последние восемь месяцев. Что здесь нового?
Склоняю голову в знак согласия. Максвелл был моим верным спасителем, когда у меня возникали срочные вопросы, внезапные «упс» и моменты «черт-мой-старший-убьет-меня-если-я-сейчас-же-это-не-исправлю». И он ни разу не возмутился по этим поводам. Его терпение кажется безграничным. Он будет отличным штатным врачом, если сможет сохранить этот настрой.
– Тогда готовься исправлять их в течение следующих трех лет.
Отставляю пустой стакан, и мир резко кренится влево.
Черт.
Я пьян сильнее, чем думал, а это значит, что мне нужно притормозить. Пьяному Джулиану плевать на все, и он говорит то, что ему вздумается. Я стараюсь держать его под контролем.
Максвелл помогает мне сохранить равновесие.
– Если ты продержишься следующие три года.
Бросаю на него косой взгляд, а он подносит руку к горлу, притворяясь, что задыхается.
– Ха. Ха.
Я закатываю глаза:
– Чтобы быть акушером-гинекологом, важно не только иметь хорошие хирургические навыки. Нужно еще и медицину изучать, брат.
– Нелегко запомнить все это дерьмо. Я никогда не был хорош в учебе.
– Значит, пришло время найти репетитора.
Скривившись, я качаю головой:
– Еще четыре месяца, и ты будешь предоставлен сам себе, Джулиан. Не стоит надеяться, что кто-то будет контролировать твои записи и распоряжения, чтобы ты не допустил ошибок. Когда ты станешь второкурсником, старшие врачи перестанут так внимательно следить за тобой.
– Знаю, – бурчу я. – Понял! Черт. Ты еще не лечащий врач, хватит меня поучать, Максвелл.
Но он лишь пожимает массивным плечом.
– Кто-то же должен это делать.
– Эй, Сантини!
Я поворачиваюсь, рядом стоит Ашер.
– Спасибо.
– Слушай, мне нужно знать. Что у тебя с Роуз?
– Что?
Ашер вскидывает бровь:
– Да ладно, чувак. Ты повсюду ее возишь, защищаешь перед Холливеллом. Вы вместе?
– Нет. Она меня терпеть не может.
Сидящий рядом со мной Максвелл фыркает. Я вопросительно смотрю на него, но он никак это не комментирует.
– Ты в этом уверен? – Ашер откидывается на спинку кресла. – Потому что я никак не могу завоевать ее внимание.
От меня не ускользнуло, что Фоули ухаживает за Грейс, даже если она этого не замечает. Либо он действует слишком медленно, либо вообще не действует. Или, может, он ей просто неинтересен.
Если честно, последний вариант нравится мне больше всего.
Она слишком хороша для него. Слишком хороша для любого из нас. Эта застенчивая улыбка, выдающийся интеллект, доброта… Грейс заслуживает кого-то особенного.
О боже. Что это? Сапфир меня что, приворожила?
Игнорируя внутреннее смятение, я бросаю на Ашера внимательный взгляд.
– А ты не думаешь, что дело скорее в тебе, чем во мне? Если я правильно помню, ее первое впечатление сложилось, когда она услышала, как ты сказал, что хочешь, чтобы она отсосала тебе.
Ашер отмахивается.
– Все знают, что я просто болтаю. – Он качает головой. – Неважно. Если ты говоришь, что ничего нет, я тебе верю. – Затем он подмигивает мне. – В конце концов я найду ключ к ее сердцу.
Когда я впервые встретил Ашера, то решил, что он полный придурок. Но за этой маской скрывалось нечто большее. Он прекрасно осознает, какое впечатление производит своими колкими замечаниями, но его поступки говорят об обратном: сострадание к пациентам, обостренное чувство справедливости, готовность заступиться за младших ординаторов. Он выставляет себя этаким сердцеедом, но однажды, будучи навеселе, признался мне, что ни с кем не был с тех пор, как его невеста разбила ему сердце год назад.
Ашер – порядочный парень, но сейчас я его ненавижу.
В голове, как в замедленной съемке, разворачивается кошмарная картина: Грейс, улыбаясь, расстегивает джинсы Ашера и опускается перед ним на колени. В моей груди разливается обжигающий яд, и я зажмуриваюсь, отчаянно пытаясь избавиться от этого видения.
Во мне просыпается рычащий первобытный зверь, погружая меня в бурлящий поток ревности, подобного которому я никогда ранее не испытывал, даже когда моя последняя девушка переспала с моим однокурсником по медицинскому факультету.
Сжимая кулаки, я смотрю на огонь и мечтаю бросить в него Ашера.
Максвелл толкает меня в плечо и шепчет:
– Успокойся, брат.
Да уж, все это действительно огромная проблема, и я понятия не имею, с чего все началось.
Резко вскочив, я ухожу в дом, якобы в туалет. Оказавшись на кухне, я замечаю на холодильнике банку с презервативами, и меня осеняет. Грейс поймет, что это шутка, и все же я маниакально ухмыляюсь, представляя, как она, надув губки, притворно возмутится, получив мое сообщение.
Я фотографирую банку и отправляю ей снимок с типичной подписью.
Я: Нашел это. Напомнило мне о тебе.
Сапфир: Ты вообще что-нибудь знаешь о распутстве, Джулиан? Мои грязные делишки происходят без резинки.
Слова «без резинки» обжигают сознание, пробуждая поток нескромных фантазий, которые настойчиво вторгаются в самые сокровенные уголки моего разума.
Черт, черт, черт.
Это действительно проблема.