Едва ли часовая презентация в «Пауэрпоинт» способна охватить все тонкости женской сексуальной дисфункции[55], но, несмотря на это, я яростно печатаю в «Гугл-доке», пока Мила Тишлер, ординатор третьего курса, читает лекцию, сидя во главе конференц-стола.
Слайды об оргазмической дисфункции[56] и гипоактивном сексуальном влечении[57] напоминают мне о моей собственной сексуальной подавленности. Воспоминания о том, что я делала для Мэтта, до сих пор вызывают у меня отвращение. Не могу поверить, что я делала все это, лишь движимая страхом его потерять. Даже когда это причиняло физическую боль и доводило меня до слез. Высокая цена за горький, но бесценный урок: любовь – это иллюзия, и вера в нее неизбежно приводит к страданиям.
Почему я до сих пор позволяю ему иметь такую власть над собой? Даже спустя несколько лет шепот о «Снежной Королеве» все еще преследует меня, затаившись в подсознании. Это нелогично. Я хочу излечиться и пережить это, но… не могу.
Вместо этого я тону в чрезмерно подробных, пестрых заметках, пытаясь заглушить въедливый внутренний голос.
– Некоторые раны слишком глубоки, чтобы зажить, и кровоточат вечно.
Джулиан, как всегда, сидит напротив меня, внимательно слушая, но ничего не записывая. Перед ним лишь кружка «Слизерин». Ни блокнота, ни ноутбука, ни даже ручки.
Зато он в очках.
Они не добавляют ему привлекательности.
– Ха! У него вайб Кларка Кента[58], признай это.
Уф. Почему очки делают его таким милым? Это несправедливо. Где там мой запасной криптонит?[59]
Сидящий рядом со мной Кай наклоняется и снова шепчет мне на ухо двусмысленные шутки, отвлекая меня от мрачных мыслей. Я с трудом сдерживаю смех, и это привлекает внимание к нам обоим. Однако не только мы ведем себя не как взрослые. Несколько человек тоже хихикают, прикрыв рты руками, когда речь заходит о синдроме постоянного генитального возбуждения – явлении, при котором женщины испытывают физическое возбуждение, не находя облегчения в оргазмах. Это не смешно. Совсем нет. Но стоит Миле описать случаи, когда женщины страдают от десятков непроизвольных оргазмов в день, уровень зрелости в аудитории стремительно падает до подросткового.
На последнем слайде презентации красуется Майкл Скотт из сериала «Офис», держащий свою знаменитую кружку «Лучший в мире босс» рядом с цитатой: «Секс похож на хорошую чашку кофе. Все дело в том, как ты его приготовишь и примешь в себя».
– Сказала она! – доносится остроумное замечание Ашера с задних рядов.
Я закрываю лицо руками – смех наконец одерживает надо мной верх, и несколько других присутствующих следуют моему примеру.
– Есть вопросы? – уточняет Мила.
Я поднимаю руку.
– Ну разумеется, – бормочет Джулиан через стол, потягивая свой черный, как его душа, кофе.
Проигнорировав его, я прошу Милу разъяснить несколько моментов из лекции, старательно набирая ее ответы в документ. Все остальные уже привыкли к моим вопросам, но Джулиан каждый раз не упускает возможности меня поддеть.
После четвертого вопроса он демонстративно вздыхает, выразительно посмотрев на меня поверх своих очков в черной оправе.
Я бросаю на него сердитый взгляд:
– Что?
– Ты же понимаешь, что чем дольше ты задаешь вопросы, тем дольше нам всем приходится здесь сидеть?
– Прости, что у меня есть желание учиться на этом образовательном мероприятии.
Взгляды в комнате перескакивают с меня на него и обратно. Даже лечащие врачи устраиваются поудобнее, чтобы наблюдать за нашей перепалкой, словно это обыкновенное и ожидаемое для всех развлечение.
Джулиан закатывает глаза:
– Ну конечно. Ведь твои вопросы вовсе не направлены на то, чтобы продемонстрировать всем, как много ты уже знаешь.
Это неправда!
Я чувствую, что начинаю закипать.
– Мои вопросы нужны для того, чтобы прояснить моменты лекции, которые показались мне сложными, Джулиан.
Он наклоняет голову:
– И что же сбило тебя с толку, Сапфир? Желание, возбуждение или оргазм?
Я злобно смотрю на него:
– Что именно Палпатин[60] тебе пообещал, раз ты почувствовал себя обязанным перейти на темную сторону?
Улыбка сползает с его лица, и в темных глазах вспыхивает огонь, когда он смотрит на меня.
– Твое молчание. – Затем он указывает на слайд с Майклом Скоттом. – Вместе с бесконечными чашками хорошего кофе.
Он произносит это ровным тоном, приподняв бровь, и делает глоток из своей кружки «Слизерин». Алеша, а вслед за ней и несколько ординаторов, и даже доктор Левин заливаются смехом.
Кай наклоняется ко мне и шепчет:
– Он тебя подловил.
Мне требуется все мое самообладание, чтобы не засмеяться, не улыбнуться и не вскочить с места, чтобы взъерошить безупречную прическу Джулиана, создав впечатление, будто последние три дня он провел в моей постели.
Голос Кая понижается до едва слышного шепота:
– Отвернись, милая. Ты смотришь слишком пристально.
Мила закрывает «Пауэрпоинт», и в комнате слышится шум, когда все начинают подниматься, чтобы сделать перерыв. Но Джулиан и я все еще связаны нашим соревнованием в гляделки, и я мысленно возвращаюсь в прошлое, на несколько недель назад, когда он наклонился так близко, что жар его тела опалил меня с головы до ног.
Прогулка позора применима только в том случае, если ты со мной переспишь.
Почему, черт возьми, он тогда это сказал? Зачем вложил этот образ в мое сознание? И почему он никак не выходит у меня из головы?
По коже у меня бегут мурашки, но его взгляд, подобный черной дыре, внезапно отрывается от меня, когда Максвелл хлопает его по плечу.
После лекций я направляюсь в Винсент. Мой старший ординатор по акушерству и гинекологии в этом месяце оказалась худшей из всех, что мне попадались. А́риста Эррера – человек с самым тяжелым случаем сениорита[61], который я когда-либо встречала. Она совершенно отстранилась от всего, прохлаждаясь в нашей комнате отдыха и просматривая «ТикТок»[62], пока я одна управляю отделением.
Стационарные врачи-гинекологи в Винсенте, которые должны курировать нашу работу, не отличаются дружелюбием. Они варьируются от холодных и надменных (доктор Нараян) до холодных и хиппующих (доктор Скарлетт) и холодных и дерзких (доктор Эколс). Доктор Нуэн – единственный приятный человек из них, но он через несколько месяцев уходит на пенсию и поэтому сократил свои смены.
Все четверо презирают наших преподавателей за отсутствие контроля, обвиняя их в том, что они нас бросили и стационарные врачи вынуждены выполнять больше работы. Ординаторы оказались зажаты меж двух огней: нас игнорируют наши основные преподаватели, которым нет до нас дела, и мы подвергаемся нападкам со стороны стационарных врачей, которым, судя по всему, ненавистен сам факт нашего существования.
Без наставничества старшей коллеги игра, в которую я играю, балансируя между всем этим, становится опасной. Я хожу по канату, и мое падение – это лишь вопрос времени.
Внутренний больничный телефон АСКОМ, прикрепленный к поясу моих брюк, почти не умолкает: медсестры запрашивают назначения лекарств, сообщают о прибытии пациентов в приемное отделение и передают информацию об их осмотрах. Я часто звоню Ашеру, так как график у него в гинекологической хирургии более свободный и он всегда готов помочь мне распутать сложные ситуации.
Я стою у сестринского поста, где на экранах мониторов выводятся данные о состоянии плода во всех двадцати пяти родильных палатах на этаже. Больше всего меня беспокоит пациентка в двенадцатой палате, у которой тяжелый случай метамфетаминовой эклампсии[63]. Она добрая и благодарная, несмотря на сильную ломку, но немного… не в себе из-за всех лекарств.
Судя по данным кардиомонитора, малышу не очень комфортно.
– Боже, доктор Роуз, – говорит одна из медсестер приторно-сладким тоном, – вы так похудели!
Конечно, ведь я так нервничаю, что не могу есть и в последнее время получаю бо́льшую часть калорий из «Старбакса» и «Маунтин Дью»[64]. Но спасибо за комплимент.
– Угу, – отвечаю я, оглядывая свой медицинский костюм, который сидит на мне мешковато.
Даже бюстгальтеры стали мне немного великоваты.
– В чем ваш секрет? – интересуется она.
Эм. Не хватает времени на еду? Бегаю по больнице по тринадцать часов в день? Общее тревожное расстройство? Выбирай сама.
Я бросаю на нее быстрый взгляд. Она примерно моего возраста, и на бейдже, прикрепленном к груди, написано, что ее зовут Ариэль. Она худая как спица и вряд ли озабочена похудением. Чувствуется, что здесь разыгрывается какая-то игра, правил которой я не понимаю.
С натянутой улыбкой я отвечаю:
– Нет никакого секрета. Я просто… много работаю.
– О. Ну, может, недостаточно, раз вы забыли внести предписания по индукции[65] для пациентки из двадцать второй.
– Ой, блин. Прошу прощения.
Ее милая улыбка не скрывает холода в глазах.
– Так, может, вы сделаете это прямо сейчас, вместо того чтобы снова говорить что-то свысока?
Я скрежещу зубами.
Эти ведьмы меня ненавидят. Я просто работаю и пытаюсь быть дружелюбной, но при этом я тихая и неловкая в общении. Моя социофобия облегает меня, как плотно сидящая броня. Полагаю, именно поэтому я порой могу показаться со стороны высокомерной. Но все равно их стервозность зашкаливает. Ночной ординатор сказала мне, что они жалуются на меня за моей спиной.
Может, они тоже поверили в слухи.
Ничего ей не ответив, я сажусь за компьютер и вношу стандартные назначения на стимуляцию[66] – то есть делаю то, что могла бы сделать и она сама за то же время, что потратила на нравоучения.
Пробежав глазами по записям, я замечаю, что у пациентки из двенадцатой частота сердечных сокращений резко упала до восьмидесяти – что не предвещает ничего хорошего.
Я направляюсь в палату и встречаю там медсестру.
Как же ее зовут?
Кристал.
Пациентка кричит:
– Вытащите его из меня! Вытащите!
После девяти месяцев практики у меня выработался иммунитет ко всему подобному. К крикам, замедлению сердечного ритма и кровотечению, которое иногда выглядит так, будто кто-то открыл кран. Раньше у меня подскакивал пульс и под мышками выступал пот, а теперь я просто надеюсь, что она хорошо тужится, чтобы у меня осталось время съесть немного арахисового масла перед следующим ЧП.
– Вызовите доктора К. и доктора Нараян, – прошу я медсестру.
Она кивает.
Уже показалась голова ребенка, и папаша в панике кричит:
– О, черт! Что это?
– Головка вашего малыша.
Я натягиваю халат и подкатываю табурет, усаживаясь между ногами пациентки.
В палату вбегают медсестры, но доктор Нараян обедает в комнате отдыха, поэтому я сомневаюсь, что она успеет.
Всего две потуги, и раздается первый крик новорожденного.
Отвлеченная ребенком на своей груди, пациентка не реагирует, когда я извлекаю плаценту и оцениваю разрывы. Это моя самая нелюбимая часть родов – собирать воедино то, что больше похоже на фарш.
После обезболивания я приступаю к процедуре восстановления.
– Эй, док, не забудьте наложить для меня лишний шов!
Отец ребенка подмигивает мне и смеется.
Я безучастно смотрю на него, моргаю пару раз и возвращаюсь к рваной ране.
– Я серьезно, – настаивает он.
Недосып и недоедание наконец дают о себе знать, когда я встречаюсь с его взглядом и натянуто улыбаюсь.
– И насколько же маленьким и узким должен остаться проход в итоге?
Медсестра, осматривающая ребенка, тихо хихикает, а мужик краснеет. Я же возвращаюсь к работе.
Доктор Нараян подходит к кровати, когда я уже успела наложить несколько швов, и руководит каждым моим стежком.
Позже, сидя за компьютером, я быстро просматриваю свои записи и распоряжения, когда она появляется рядом со мной.
– Доктор Роуз, не могли бы вы пройти за мной?
Вздрогнув, я сохраняю данные и иду за ней, подавляя неприятное чувство, будто меня вызвали в кабинет директора. Ее короткий черный хвостик покачивается из стороны в сторону, когда она открывает дверь в свой кабинет и приглашает меня войти. Она не предлагает мне сесть, поэтому мы просто встаем рядом с дверью.
Доктор Нараян скрещивает руки на груди.
– Вы должны прекратить вмешиваться в роды.
Опешив, я открываю рот, и изнутри меня пронизывает знакомое едкое чувство тревоги.
– Я пыталась помочь.
– Моя работа – заботиться о пациентах. Ваша работа – помогать мне. Недопустимо, чтобы вы принимали роды без присутствия лечащего врача.
– Но она уже рожала…
– Вы, ординаторы, все как под копирку. Вам нужно научиться помнить свое место. – Ее пронзительный взгляд впивается в меня. – Где ваш старший ординатор?
– Э-э…
– Неважно. А лечащий врач? Разве он не должен быть здесь, когда у вас пациентка в активной фазе родов?
– Раскрытие увеличилось с четырех сантиметров до схваток за считаные мгновения. Медсестра позвонила ему…
– Я устала отвечать за вашу безответственность и отсутствие контроля. Вас нужно учить! А обучение ординаторов – это их прямая обязанность, не так ли?
Я поджимаю губы, стараясь сдержать раздражение. Она мой куратор в этой больнице, и я не знаю всех подковерных игр, которые сделали ее такой желчной.
Ощущение такое, будто я ребенок, которого делят между собой разводящиеся родители, каждый из которых тянет меня на свою сторону, хотя оба не правы. Мне хочется забиться в угол и мечтать о том, чтобы кто-то купил мне сладкую вату.
После этой тирады, которая, не сомневаюсь, стала для нее некой отдушиной, но при этом испортила мне остаток дня, доктор отпускает меня, а я достаю телефон и открываю наш чат «Борись или смирись».
Я: Нараян сегодня «такая Нараян», если вы понимаете, о чем я.
Алеша: То есть все как обычно?
Рейвен: Ох, сочувствую! Надеюсь, у тебя все наладится.
Джулиан: Или станет хуже, и тебе придется топить горе в учебниках.
Кай: Ставлю 100 баксов, что учеба для нее – это способ снять стресс.
Я: По крайней мере, я знала ответ, когда нас спрашивали про мазок Папаниколау[67], Джулиан.
Он тут же присылает фотографию, на которой оперирует вместе с доктором Райаном, а затем эмодзи драгоценного камня.
Джулиан: Твоя враждебность меня не трогает, Сапфир. Я сегодня удалил матку.
Я: Это бриллиант, а не сапфир.
Все остальные поздравляют его, а я рычу.
Ну разумеется, старшие врачи позволили ему ассистировать на гистерэктомии. В то время как он должен дежурить в родильном отделении! Но ведь Джулиан у нас Золотой Мальчик, ему все можно.
Я открываю другой чат.
Я: Спасибо, что уделил время, чтобы научить меня восстановлению в декабре. Я наконец-то начинаю чувствовать себя уверенно в этой теме.
Ашер: Потому что ты вагинист!
Я: Ха, ну не знаю… Еще есть над чем работать.
Ашер: Практика – ключ к совершенству, крошка.
Я усмехаюсь, откладываю телефон и принимаюсь заполнять кипу карт. Рядом со мной медсестра жалуется на то, что на этой неделе ей пришлось отработать три двенадцатичасовые смены. Я сдерживаю рвущееся наружу возмущение, ведь у меня это девятнадцатая такая смена подряд. Но стоит мне пожаловаться, как я тут же услышу в ответ: «Ты же сама это выбрала».
Вот только порой я уже не могу вспомнить почему.
Образ уверенной и всеми уважаемой меня, к чему я всегда так стремилась, сейчас кажется мне невыносимо далеким. И даже моя слабая уверенность в своих навыках тает, когда доктор Нараян назначает кесарево сечение другой пациентке и всю операцию отчитывает меня за плохую хирургическую технику. Чем больше она придирается, тем сильнее дрожат мои руки, и я не могу завязать ни одного шва с первой попытки.
Закончив, она бросает на меня красноречивый взгляд.
– Вам нужно усердно работать, доктор Роуз.
– Да, доктор Нараян.
– В ординаторской есть просроченный шовный материал для практики. Советую вам начать с него.
Вечером во время передачи смены Ариста едва слушает мой доклад ординатору второго года обучения Эллин Питерсон, заступающей в ночную смену. Я не очень хорошо знаю Эллин, но она ободряюще улыбается мне и, когда Ариста уходит, не попрощавшись, складывает распечатанный мной список пациентов и убирает в карман.
– Винсент жесток. Просто воспринимай это как тренировку силы воли. Все относятся к ординаторам как к отбросам, особенно к женщинам.
Я выдавливаю из себя натянутую улыбку.
– Хотела бы я хоть раз ответить им той же монетой.
Она усмехается.
– Не советую. Ты довольно быстро поймешь, что когда ты начинаешь относиться к людям так же, как они относятся к тебе… – Она внимательно смотрит на меня. – …Они чертовски обижаются.