Любовь. Со стороны это может показаться захватывающей мечтой. А изнутри… это словно оказаться внутри бриллианта, пронизанного солнечным светом. Каждый луч преломляется, множится, создавая ослепительные радуги, танцующие на гранях. Тепло. Светло. Бесконечно.
Именно это меня и пугает.
Бриллианты прекрасны, но хрупки. Они ломаются под давлением. Их можно подделать.
«Но Джулиан бы так не поступил», – шепчу я сама себе.
Этот голос звучит в моей голове как заезженная пластинка.
Два месяца прошло с тех пор, как он признался мне в любви, но я никак не могу заглушить эхо прошлого. Воспоминания о последнем «влюбленном» в меня мужчине преследуют меня.
Мэтт лгал.
Любовь не должна оставлять шрамов. Не должна унижать. И ставить условий.
Его «любовь» сломала меня.
Я хочу исцелиться. Хочу забыть о нем и доверять своей интуиции, которая кричит, что Джулиан – другой.
Но я не могу. Все кажется мне слишком идеальным, чтобы быть правдой.
Я поворачиваюсь к Джулиану и целую его в плечо. Он спит крепко, одна его рука лежит на груди, а другая обвилась вокруг моего запястья. Даже во сне он ищет моего прикосновения. Серебристый свет мартовской луны очерчивает его лицо. Резкие линии челюсти и носа проступают сквозь темноту, а лунная пыль, осевшая на щеках и веках, подчеркивает густоту его ресниц. Он словно соткан из серебра.
Я люблю тебя.
В мыслях эти слова рождаются легко, как дыхание. Но они замирают, не успев сорваться с губ.
Молчание эгоистично. Он открылся мне, и я должна ответить ему тем же. Это обожание, пронизывающее меня до костей, невозможно спутать ни с чем другим. Я люблю его, но произнесение этих слов подразумевает столкновение с реальностью. Это означает передачу власти надо мной.
Я должна доверять ему. Но как?
Слезы подступают к глазам.
Доверить кому-то свою самую уязвимую часть… однажды это меня чуть не уничтожило. Где найти силы рискнуть снова? Как люди умудряются снова влюбляться? Как исцеляют разбитые сердца и стирают въевшиеся в сознание страхи?
Мой палец скользит по его груди, через руку к животу. Джулиан вздрагивает, издавая глубокий хриплый звук. До рассвета еще далеко, но я только что проснулась от кошмара, а этот мужчина – мое спасение.
Я не могу сказать ему о своих чувствах, но могу показать.
Прильнув к нему обнаженным телом, я осыпаю поцелуями его грудь, поднимаясь к шее. Он глухо стонет, когда мои губы касаются пульсирующей вены на горле и изгиба челюсти. Дрожь, пробегающая по его груди, отзывается во мне.
Мои зубы нежно касаются мочки его уха.
– Я хочу тебя.
Я люблю тебя.
– Да? – хрипло выдыхает он.
– М-м-м-хм-м. Потому что я люблю тебя. Ты поможешь мне?
Его рука находит мою, переплетая наши пальцы, и он притягивает меня ближе.
– Вот так?
– Как угодно. Просто будь со мной.
Возьми меня. Владей мной.
Пожалуйста.
Последняя преграда рушится под натиском жадного поцелуя. Под моими руками напрягается каждый мускул, его объятия – стальные кольца, удерживающие меня в плену.
Внутри меня все плавится, превращаясь в обжигающую лаву. Его руки скользят по моим бокам, обхватывая бедра, и я послушно раздвигаю ноги, позволяя ему проникнуть глубже.
Между нами вспыхивает магия, древняя и неукротимая. Мы отчаянно стремимся друг к другу, жаждая большего. Он касается меня там, где я наиболее чувствительна, теми едва уловимыми прикосновениями, что лишают рассудка. В его руках я – оголенный нерв, а он – мое заземление.
Наше соединение захватывает дух, как всегда. Я шепчу его имя, задыхаясь от желания. Джулиан мурлычет в ответ, сжимая мои бедра, большими пальцами надавливая на ямочки у поясницы. Я выпрямляюсь, отдаваясь его ритму.
Он знает мое тело лучше, чем я сама. Его руки талантливы во многих проявлениях, но это… мое любимое.
Джулиан одной рукой ласкает мне грудь, а другой проскальзывает между нашими телами, даря мне нестерпимое наслаждение. Жар разливается по моим венам. Я откидываюсь ему на грудь, и в лунном свете его глаза сияют, не отрываясь от меня, пока я двигаюсь на нем.
Это не занимает много времени.
Это никогда не занимает много времени. Каждый раз он разбивает меня на части – задача, которую я когда-то считала невыполнимой.
Наступает экстаз. Золотой свет ослепляет, рассыпаясь внутри меня солнечными зайчиками. В животе вспыхивают звезды, и я едва успеваю перевести дух, как Джулиан переворачивает меня на спину, начиная все сначала.
Я шепчу ему в шею его имя, надеясь, что он услышит в нем всю мою любовь, преданность, благоговение, нежность и привязанность.
Позже, когда он засыпает и я снова устраиваюсь в его объятиях, смелая, безумно влюбленная женщина внутри меня рвется наружу.
– Я люблю тебя, – шепчу я в тишину.
Но Джулиан не шевелится.
Перинатальная медицина – узкая область акушерства, занимающаяся сложными случаями беременности. Диабет, врожденные аномалии и прочее. И, казалось бы, в клинике перинатальной медицины жизнь должна бить ключом. Вот только я застряла в темном кабинете УЗИ, наблюдая, как техник водит датчиком по животу беременной. Затем – кабинет для консультаций, где врач монотонно зачитывает результаты.
Стажировка во всей красе. Какая ирония судьбы.
В этой клинике заправляют два специалиста по перинатальной медицине: доктор Джон и доктор Хоффман. Два самовлюбленных нарцисса, постоянно соперничающие за мое внимание. Стоит мне уделить чуть больше времени одному, как второй уже начинает ворчать.
Джон – крупный мужчина с характером переменчивым, как апрельская погода. Его отношение ко мне колеблется от напускной доброжелательности до откровенной грубости. И у него какая-то маниакальная одержимость демонстрацией носовой кости ребенка на УЗИ.
– Видишь носовую кость этого ребенка? Какая она красивая!
Каждый. Черт. Возьми. Раз.
Квартет техников УЗИ, эта стая гарпий, разумеется, ненавидит меня. Видимо, я отпугиваю всех женщин, работающих в сфере здравоохранения. Их приторные улыбки никогда не отражаются у них в глазах, когда они на меня смотрят. Милые при личном общении с пациентками, они тут же выпускают когти, стоит им скрыться в своей компьютерной комнате.
И Мэнди – самая ядовитая из них.
– У меня рука болит после этого сканирования. Этой корове нужно сбросить пару килограммов. Я не могла получить хороший снимок ребенка, потому что мне мешали ее жировые складки!
Я прислоняюсь к двери – стул мне, разумеется, никто не предложил.
– Боже упаси, если ты не получишь снимок носовой кости, – говорю я в шутку, пытаясь проявить сочувствие и найти общий язык.
Она поворачивает свое мышиное лицо в мою сторону и искажает его в подобие усмешки.
– Разве тебя не просили не разговаривать с нами? Ты меня отвлекаешь.
Я вздыхаю и отворачиваюсь.
Первого марта, в мой первый же день работы там, Джон попросил меня не разговаривать ни с кем из них в течение дня, чтобы не отвлекать их от работы.
Сиди и молчи. Вот что такое перинатальная медицина.
Я плетусь следом за Мэнди на очередное УЗИ. Она переходит на свой фирменный фальцет, чтобы скрыть раздражение от пациентки. Я же словно заведенная повторяю про себя заученные фразы, чтобы унять назойливое покалывание в голове, каждый раз, когда она с маниакальным упорством выговаривает «большеберцовая и малоберцовая» при фотографировании ножек ребенка.
Затем я иду в кабинет Хоффмана, чтобы просмотреть снимки перед его консультацией с пациенткой. В отличие от Джона, он чересчур индивидуалист. К тому же говорит в нос. Сплетни – его любимое блюдо, и он буквально пускает слюни на самые сочные кусочки. Сегодня он жалуется в основном на то, что больше не может позволить себе купить аквариум с морской водой, на который заглядывался, потому что недавние повреждения от шторма вынудили его заново оштукатурить дом.
Хоффман – король проблем первого мира[119].
Когда я вхожу, он поворачивается ко мне на стуле, и его гнусавый голос тут же заполняет кабинет.
– Знаешь, у меня к тебе есть пара вопросов, – заявляет он.
«Только этого мне сейчас не хватало», – проносится у меня в голове.
Я присаживаюсь на диван рядом с его столом, стараясь держать спину прямо.
– Да? – спрашиваю я.
– Меня немного задевает, что ты не рассказала мне о своей личной жизни, Сапфир, – говорит он, скрестив руки на груди. – Я же делился с тобой подробностями моей интрижки с лечащим врачом, когда сам был ординатором.
Вообще-то, он вывалил эту информацию против моей воли, но внутри меня все сжимается от тревоги.
– Что? – выдыхаю я.
– Мне пришлось услышать это от другого ординатора.
– От кого?
Он отмахивается.
– Вылетело из головы.
Угу. Конечно.
– Она сказала, что ты встречаешься сразу с двумя ординаторами-радиологами. А еще то, что вас всех вместе застукали в одной из комнат для дежурств.
Мой разум на мгновение замирает, а затем и все тело.
Радиология? Двое ординаторов?
Он ухмыляется и поправляет на переносице очки, которые кажутся мне ужасно некрасивыми.
– Теперь, когда я знаю, что тебе нравятся тройнички, у меня есть гораздо больше историй, чтобы тебе рассказать.
– Это неправда, – возражаю я, прочищая пересохшее горло. – Мне не нравятся групповые развлечения.
Он фыркает.
– Это не то, что я слышал, и позволь мне сказать, она была очень откровенна…
– Прекратите, – обрываю я его, и мой тон становится ледяным.
Он вскидывает голову.
– Что?
– Ни один из этих слухов не является правдой. И никогда не имели ко мне отношения.
Его манера поведения резко меняется. Он прикрывает глаза и небрежно машет рукой в сторону двери.
– Ладно. Сходи принеси мне «Старбакс», хорошо?
Я протягиваю руку за деньгами, чтобы заплатить за его нелепый напиток – большой американо с обезжиренной пенкой.
Он насмешливо смотрит на мою руку.
– У тебя что, денег на карте для питания не осталось?
Поскольку мы бедные студенты, каждый ординатор получает сто пятьдесят долларов на карту для питания, чтобы оплачивать бесчисленные приемы пищи в Винсенте. Напиток Хоффмана стоит пять долларов, и он желает получать хотя бы один в день. Прошло три недели моего месяца в перинатологии[120], а он до сих пор не заплатил ни за один напиток.
Половина моих денег, отложенных на еду, ушла на его пристрастие к «Старбаксу», но к глазам подступают слезы, и у меня не остается сил с ним спорить.
Я выбегаю из его кабинета и направляюсь к надземному переходу, ведущему в кафетерий.
Почему это происходит снова и снова?
Я постоянно слышу слухи. И не только обо мне. Разговоры о романах между ординаторами, которых не было и в помине. Об изменах, которых никто не совершал. Об интернах, допустивших ошибки, которых они не делали.
Откуда берутся эти слухи? И как они так быстро распространяются?
Моя репутация настолько запятнана, что мое имя всплывает в любой больничной сплетне о сексе. Все незамедлительно предполагают мою причастность.
Странный шум в комнате дежурного хирурга? Вероятно, Сапфир Роуз отсасывает у пластического хирурга.
Задорный смех на лестничной клетке? Определенно, это Сапфир Роуз соблазняет ординатора-педиатра.
Предположу, что тех ординаторов-радиологов действительно застали за чем-то пикантным и кто-то пошутил: «Удивлен, что с ними не было Сапфир Роуз». И вот новый слух уже летит по больничным коридорам.
Я устало вытираю лицо.
О боже. Что, если Джулиан это услышит?
Выхватываю телефон из кармана белого халата.
Я: Это неправда.
Джулиан: Я знаю.
Я смотрю на его ответ. В груди становится пусто.
Я: Ты уже слышал?
Джулиан: Это не имеет значения, Грейс.
Я: Что именно ты слышал?
Три точки появляются, а затем исчезают.
Я: Что ты слышал, Джулиан?
Джулиан: Грейс.
Джулиан: Это не имеет значения.
Джулиан: Это неправда, ведь так?
Пальцы у меня будто сковало льдом, когда я смотрю на этот вопрос. Я иду все медленнее, пока не останавливаюсь. В сообщениях нет тона. Он мог сказать, что это не имеет значения, потому что это неправда, или он мог искренне спрашивать, правда ли это.
Мой взгляд поднимается к окнам надземного перехода, от пола до потолка, выходящим на парковку.
Неужели Джулиан действительно думает, что я способна на такое?
На экране появляется его фотография, когда он звонит мне.
Я всхлипываю и подношу телефон к уху.
– Алло?
Его тон нежен.
– Грейси, послушай. Это неправда, так почему это должно тебя волновать? Это никогда не имело значения.
О, слава богу. Он не поверил этому.
Ну разумеется, он не поверил! О чем я только думала?
– Что ты слышал? – спрашиваю я.
Он молчит несколько секунд.
– Грейс…
Мой голос становится резче.
– Что ты слышал, Джулиан?
В динамике слышится его вздох.
– Максвелл слышал, что ты недавно спускалась в читальный зал отделения радиологии и кто-то застукал тебя там с двумя старшими ординаторами.
Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу окна.
– И мы делали что?
– Ты действительно хочешь знать, Грейс? Все подробности?
– Да.
Нет.
– Я не собираюсь рассказывать их тебе. И сказал Максвеллу, что это неправда.
Слезы подступают к горлу.
– Хоффман тоже спрашивал меня об этом.
В его голосе появляется сталь.
– Что?
– Слухи дойдут до наших курирующих врачей, а после и до моих будущих работодателей. Медицина – это маленький мир, Джулиан. Это может сломать мне карьеру.
– Мы справимся. – Он замолкает, словно обдумывает что-то. – А что, если… что, если мы перестанем скрываться? Покажем всем, что мы вместе?
Я фыркаю, вытирая слезы тыльной стороной ладони.
– Только подбросим дров в костер. Не тяни себя в мою грязь.
Наступает долгое молчание. Внизу, на парковке, медленно кружит синий седан, выискивая свободное место.
Парковка заполнена, приятель. Я вижу это отсюда.
– Может, я хочу быть в этой грязи с тобой, – тихо произносит Джулиан.
От этих слов маленький осколок льда внутри меня тает.
Он такой… хороший. Такой любящий.
Но этого недостаточно. Люди будут обсуждать каждый наш шаг. Где мы были, что делали. Наверняка начнут спрашивать его, что мне нравится в сексе. А после пойдут слухи о моих изменах и его будут жалеть за то, что он связался со мной. Смеяться за спиной.
Сейчас Джулиан думает, что хочет вываляться в этой грязи, но со временем придет горечь и обида.
Именно это и разрушит нас. С Мэттом все развалилось из-за отсутствия химии между нами и его нарциссизма, а Джулиан… он просто решит, что я не стою того, чтобы постоянно отмывать мою дерьмовую репутацию и защищать наши отношения.
Я сглатываю, пытаясь унять дрожь в голосе.
– Давай поговорим об этом сегодня вечером.
– Хорошо, Грейс. Только не плачь, ладно? Не накручивай себя. Это не стоит того.
Я киваю, хоть и понимаю, что он меня не видит.
Мой голос срывается на хрип:
– Пока, Джулиан.
– Пока, Сапфир.
Это прозвище заставляет меня невольно улыбнуться сквозь слезы, и я кладу трубку.
Когда я возвращаюсь с его «Старбаксом», Хоффман встречает меня ледяным взглядом и ворчит, что пены слишком много. В голове вспыхивает картина: я выталкиваю его из окна углового кабинета на шестом этаже.
Мэнди опускается ниже уровня «Гадость» и достигает «Сатаны». Она включает свой приторный фальцет и протягивает мне записку от Джона:
– Как мило, что вы можете позволить себе кофейные перерывы в середине дня. Доктор Джон просил передать вам это. Ему нужны записи из электронной медицинской карты вашей клиники для этого пациента.
Я смотрю на записку, на имя и дату рождения.
– Он сказал чт…
– Кажется, я просила вас не разговаривать со мной.
Будет ли ее кровь красной, если я воткну ей в горло свою розовую ручку?
Я ухожу, не говоря ни слова.
В углу копировальной комнаты стоит старый, разваливающийся компьютер, доживающий свои последние дни. Это единственный компьютер, которым мне разрешено пользоваться. Я включаю его и напрягаю память, пытаясь вспомнить, как удаленно подключиться к электронной медицинской карте. Процесс настолько сложный, что я делала это всего лишь один раз.
На первом экране входа в систему я ввожу имя и пароль. Меня перенаправляют на другой экран. Если отбросить вопросы безопасности, я ненавижу многофакторную аутентификацию. Без моего ноутбука и его связки сохраненных паролей я не могу вспомнить, какой логин нужен для этого экрана. Пробую несколько вариантов. Безрезультатно.
В моей груди просыпается медведь, рычащий и жаждущий крови.
Придется звонить в IT-отдел.
Я барабаню пальцами по столу. Даже мысленное повторение моих карточек не может скрыть ненависть к этой ситуации. Моя кровь закипает.
К тому времени, когда отвечает сотрудник службы поддержки, я готова к массовому убийству.
Ну а проблема в итоге заключается в том, что после моего имени пользователя стоит невидимый пробел.
– Имя пользователя СГРОУЗ пробел?
– Да. Пробел после З.
Мои пальцы на телефоне сжимаются наподобие когтей.
– И как я должна была это понять?
– Не знаю.
Я отключаюсь, прежде чем окончательно потерять самообладание. Записи о пациенте распечатываются без проблем, и я кладу их на стол Джона.
Он притворяется удивленным.
– Я и не знал, что ты все еще работаешь здесь. Не видел тебя весь день.
– Вот она я. А вот это моя лучшая часть. – Я указываю на свою переносицу. – Разве у меня не красивая носовая кость?
Его недоумение принимает форму отвисшей челюсти и затуманенных глаз.
– Что?
– У меня начались месячные, и кровь идет отовсюду. Мне нужно идти.
Его лицо бледнеет.
– Да, конечно.
Я не удостаиваю его еще одним взглядом, прежде чем вылететь за дверь.
Я уже на полпути домой, когда звонит мой телефон, и имя доктора Чена отражается на дисплее моей машины. Я нажимаю зеленую кнопку, и внизу живота у меня оседает свинцовый комок.
У меня что, проблемы?
– Алло?
– Здравствуйте. Доктор Роуз?
– Да, это я.
Он откашливается, отвернувшись от телефона.
– Эм… нам нужно поговорить.
Следует пауза, пока я пытаюсь переварить услышанное.
– Хорошо.
– Вы можете приехать ко мне в кабинет прямо сейчас? Я договорюсь с вашим лечащим врачом, чтобы вас отпустили.
Кислота поднимается к горлу, но я ее сглатываю.
– Да. Я уже еду. А в чем дело?
– Это… лучше обсудить лично.
О боже. Это не к добру.
Неужели я совершила какую-то ужасную ошибку? На меня подают в суд?
Поездка проходит словно в тумане, но Рогатая лягушка ТХУ улыбается мне, когда я сажусь в кресло напротив его стола. Доктор Чен протягивает мне батончик «Милки Уэй», который я сжимаю в своем потном кулаке.
– Доктор Роуз, как вы?
– Я… э-э… о чем это, доктор Чен?
– Хм-м. – Он смотрит на экран своего компьютера и несколько раз щелкает мышью. – Сегодня ко мне обратился руководитель другой программы, выразив обеспокоенность по поводу вашей… э-э… профессиональной этики.
– Моей профессиональной этики?
Тяжесть в животе усиливается, охватывая мою диафрагму и ребра. Я не могу сделать вдох.
На меня не подают в суд.
Меня обвиняют в распущенности.
Доктор Чен протягивает мне батончик «Бэби Рут»[121].
– Было высказано предположение, что, возможно, вы ищете непрофессиональные способы завершить свое обучение.
– Это неправда. – Мой голос дрожит. – Я не такая. И не делаю ничего из того, что обо мне говорят.
– Я знаю. Поверьте, знаю. Вы отличный врач и много работаете. Но я думаю, важно, чтобы вы услышали это от меня. Мы принимаем меры, чтобы пресечь эти слухи, но, как я уверен, вы знаете, их…
– Невозможно остановить.
Он вздыхает и трет глаза под очками.
– Грейс, вы идеальный ординатор. Не припомню, когда в последний раз у меня был настолько увлеченный дидактикой подопечный. И ваши хирургические навыки заметно улучшаются. Уверен, однажды вы станете отличным заведующим отделением. Вам есть чем гордиться.
– И все же меня не знают в качестве хорошего ординатора. Когда слышат мое имя, никто не думает: «Грейс – хороший ординатор». Они думают: «Грейс Роуз – потаскуха».
– Я… – Его взгляд встречается с моим, и в его глазах я вижу искреннее сожаление. – Мне очень жаль, доктор Роуз.
Мечта, которую я лелеяла, мечта о том, что я наконец достигну вершины самореализации, избавлюсь от тревоги и заслужу уважение, падает на пол и разбивается вдребезги.
Я никогда не стану той женщиной, верно?
Я всегда буду только такой.
Сапфир Роуз. Тревожная. Недоверчивая. Холодная.
Не в силах говорить, я лишь коротко киваю.
В конце концов я проглатываю слезы, которые хотят вырваться на свободу.
– Мы могли бы обсудить это и по телефону. Зачем вам понадобилось, чтобы я пришла?
– Вмешался Стив Лэнгстон. Он планирует встретиться с каждым руководителем программы по отдельности.
Мое сердце отказывается биться с нормальной скоростью.
Кажется, у меня развилась патологическая тахикардия.
– Зачем? Разве это не усугубит ситуацию?
– Он считает, что это продолжается слишком долго, и хочет обсудить с коллегами саму роль сплетен, тот вред, который они наносят, и методы решения проблемы, которые мы можем применить, чтобы положить этому конец. Я просто хотел, чтобы вы знали, что мы делаем все возможное, чтобы это остановить.
Это не поможет. И лишь привлечет ко мне еще больше внимания, но говорить ему об этом бессмысленно. Ничто не остановит человека с плохой идеей и благими намерениями.
– С-спасибо.
Слеза предательски прорывается сквозь барьер.
Голос доктора Чена смягчается.
– Можете идти, Грейс. Возьмите выходной, если вам это нужно.
Бутылка «ИПА», которую я достаю из холодильника, оказывается наполовину пустой еще прежде, чем я снимаю обувь. Белый халат небрежно отброшен на вешалку. Я сбрасываю униформу на незаправленную кровать и переодеваюсь в леггинсы и футболку из медицинского колледжа Джулиана, которую он оставил на моем комоде. Пушистые носки «Когтевран»[122] завершают мой домашний наряд.
И бесцельно брожу по квартире.
Единственный слух перерос в какое-то безумие. Как я стала образцом сексуальной распущенности?
– Почему тебя это так волнует?
Потому что это неправда!
– Люди, которые важны для тебя, знают это.
Джулиан хочет, чтобы мы открыто встречались. В какой-то момент я думала, что это возможно, но теперь… Это запятнает нас обоих. Мы этого не переживем. Эти слухи не утихнут из-за того, что я с ним. Они только разгорятся и окончательно выйдут из-под контроля.
– Вам все равно когда-то придется выйти в свет. Ты собираешься выйти за него замуж тайно?
С чего ему вообще хотеть жениться на мне?
– Джулиан сказал, что любит тебя.
Но говорил ли он это искренне? Я больше не могу доверять собственному суждению. Я столько раз ошибалась. Меня тошнит от любви.
– Он никогда тебе не лгал.
Слезы оставляют мокрые дорожки на лице.
Я допиваю пиво и открываю новую бутылку.
Ненавижу весь этот день, и дальше будет только хуже, ведь так?
Джулиан скоро придет, и мне придется сказать ему правду.
Я не могу тянуть его в эту грязь. И не могу рисковать: позволить себе воспарить от счастья, а после рухнуть на землю, когда он решит, что не хочет быть с больничной потаскухой.
Джулиан на самом деле не любит меня.
Он не может.
Кто бы мог?
Его знакомый стук в дверь раздается прежде, чем она приоткрывается.
– Грейс?
Я замираю посреди гостиной, которую только что мерила шагами.
– Я здесь.
Он входит, одаривая меня мягкой улыбкой, и целует в щеку.
– Привет.
– Привет, – отвечаю я, утопая взглядом в его темных любящих и любимых глазах. – Как день?
– Должен был проводить операцию, но в итоге прикрывал роды. Так что… не фонтан.
В ответ из меня вырывается лишь натянутый смешок.
Джулиан подводит меня к дивану и забирает из руки недопитую бутылку пива.
– Я рад, что у Рейвен родился здоровый малыш, но подменять ее еще три месяца представляется мне адом.
Нахмурившись, я откидываюсь на подушки, пока он отпивает мое пиво и ставит его на стол. Я уже и забыла о нашей возросшей нагрузке на следующие двенадцать недель. Это просто… худший день в моей жизни.
Джулиан запускает руку в мои волосы и нежно массирует кожу головы.
– Твой день стал хоть немного лучше?
Я издаю горький смешок, а затем тянусь к бутылке. Когда я сажусь, чтобы сделать глоток, он отстраняется, и его рука падает. Янтарь в его глазах, когда он смотрит на меня, пронзает мою душу.
Он такой открытый. Такой заботливый. Такой добрый.
И заслуживает кого-то лучше, чем я.
Боль бьет меня, как кувалда. Она замораживает мои вены, а затем врезается в мою грудь. Осколки льда разлетаются во все стороны.
Я холодна. Разбита. Эмоционально закрыта.
У меня за плечами целый мешок слухов, тревоги и недоверия.
Я – тьма, а Джулиан – свет.
У меня даже не получается сказать ему, что люблю его. Потому что слишком сломлена, чтобы произнести эти чертовы слова.
Все внутри меня немеет.
– Мы не можем афишировать наши отношения.
Он кивает, словно ожидал этого, а затем наклоняется вперед, опираясь локтями на колени.
– Почему нет?
Я ставлю бутылку на стол, но молчу. В горле у меня болезненный ком.
Он внимательно изучает мое лицо. В темноте его глаз мелькают искры.
– Тебе стыдно за меня, Грейс?
– Что? Нет.
Я тянусь к нему, но он отстраняется.
Он наклоняет голову.
– Тогда почему?
– Мы не можем афишировать наши отношения…
– Потому что коллеги осудят тебя за то, что ты якшаешься с тупым ДО?
Он вскидывает бровь, ожидая мой ответ.
– Что? Нет! Никто так о тебе не думает. Никто из тех, кто имеет значение.
Выражение его лица становится напряженным.
– Ты слышишь себя? Никто из тех, кто имеет значение, тоже не думает, что все эти слухи о тебе – правда.
У меня к глазам подступают слезы.
– Дело не во мне. Дело в том, как это повлияет на тебя. Люди будут смеяться над тобой из-за того, что ты со мной, Джулиан.
– Мне все равно…
– Тебе будет не все равно. Девушки будут тебя жалеть, а парни поддразнивать. Они будут говорить обо мне. О нас.
Он резко вздыхает, уставившись в пол.
– Может быть, поначалу, но это утихнет. Так всегда бывает. И мне… мне просто все равно.
– Мне не все равно.
Я касаюсь предплечья Джулиана. Его мышцы напрягаются под моими пальцами, и я отдергиваю руку.
– Ты думаешь, станет хуже, – говорит он, – а я думаю, наоборот. Ну, то есть… о парнях не говорят так, как говорят о девушках. Не люблю это признавать, но это правда. Это не повлияет на меня так, как ты думаешь.
Может, он и прав. Но это не уменьшает мой страх.
Как я выживу, если впущу его в свою душу полностью, а он бросит меня? Пусть даже не из-за слухов, а из-за любого из сотен моих недостатков?
Я не планировала так влюбляться, и Джулиан… он заслуживает большего, чем моя черствая любовь и запятнанная репутация.
– Мне не все равно, что о тебе думают, – говорю я, – и я не хочу, чтобы то, что у нас было, было запятнано этим.
Он резко поворачивает голову. Темнота в его глазах становится непроницаемой.
– То, что у нас было?
Мой голос падает до шепота.
– Ты заслуживаешь лучшего, Джулиан.
– Нет. – Его тело застывает, каждая мышца напрягается. – Не делай этого.
– Я не думаю, что наши отношения пойдут тебе на пользу. – Голос у меня сжимается, становится холодным и бесстрастным, и я не могу это остановить. – Из-за слухов и моих проблем с доверием… и я слышала, что ты получил худший балл КЭАГО среди всех в программе, Джулиан! Ты даже не сказал мне! Я отвлекаю тебя от учебы.
– Черт бы побрал этого Максвелла, – бормочет он себе под нос, потирая лицо.
– Джулиан…
– К черту мой балл КЭАГО, Грейс. – Он встает и начинает ходить по гостиной. – Теперь ты утверждаешь, что не доверяешь мне?
– Я пытаюсь поступить правильно. По отношению к тебе.
Он останавливается и смотрит на меня в упор.
– Разбивать меня на куски – это правильно?
Я выдыхаю. Слезы пробиваются на поверхность. Я не это делаю. Я защищаю его. Он пока просто этого не видит.
Взгляд его темных глаз прожигает меня насквозь.
– Идея не быть со мной… она тебя совсем не трогает?
Расставание с ним причинит мне адскую боль. Разорвет на куски, которые, я уверена, никогда больше не срастутся. Но наступит день, когда его увлечение мной померкнет. Он поймет, что я – тревожная развалина, боящаяся близости, и не смогу дать ему то, что ему действительно нужно.
Он уйдет.
И это будет намного больнее.
Мне страшно. Страшно от силы моей любви к нему. Страшно оттого, что она может со мной сделать. Страшно, что Джулиан слишком хорош для меня. Страшно, что слухи будут преследовать меня всю жизнь. Страшно, что я никогда не стану тем компетентным, уважаемым врачом, которым всегда мечтала быть.
– Так скажи ему это.
Я открываю рот, но вырывается только:
– Джулиан…
– Ты помнишь, что я к тебе чувствую?
Он скрещивает руки на груди и пальцами нервно барабанит по бицепсам.
– Как тебе кажется, что ты чувствуешь.
Слеза катится по моей щеке. Я опускаю взгляд на колени, чтобы не видеть его сломленный взгляд. Он ранит меня слишком глубоко.
– Теперь ты будешь убеждать меня в том, что я чувствую или не чувствую? – В его голосе проскальзывают резкие нотки. – Я люблю тебя. И хочу тебя. Почему этого недостаточно? Почему ты мне не веришь?
Тихий всхлип застревает в моем горле.
– Я просто… я не могу быть той, кто тебе нужен. Быть со мной причинит тебе боль.
– Больше, чем ты причиняешь мне сейчас?
Я вздрагиваю.
– О, тебе не нравится это слышать? Ты думала, я обрадуюсь, что ты разбиваешь мне сердце? Ты ведешь себя так, будто освобождаешь меня.
– Джулиан…
Он снова меряет шагами комнату.
– Ты хочешь, чтобы я притворился, будто рад этому? Будто потеря тебя не вырывает куски из моей души? Я зашел слишком далеко и недостаточно хороший актер для того, чтобы изобразить это.
Я обхватываю себя руками, пытаясь сдержать слезы.
– Ты говорил, что не хочешь быть впутанным в скандалы. Помнишь? Это были практически твои первые слова мне. Ты будешь счастливее, не будучи связанным со мной.
Его шаги замедляются. Изумленный ужас, отразившийся на его лице, пронзает меня.
– Счастливее? Ты вообще хоть немного меня знаешь?
– Джулиан…
– Ты любишь меня? Мне нужно знать ответ на этот вопрос. Только правда.
Его лицо расплывается в пелене моих слез. Я люблю его так сильно, что мое сердце трескается и рассыпается на осколки, причиняя ноющую боль, от которой я, кажется, никогда не избавлюсь.
Голос у меня дрожит, но мне удается выдохнуть:
– Да.
Вспышка облегчения на его лице мгновенно гаснет, сменяясь напускным спокойствием.
Его глаза становятся ярче от подступивших слез.
– Тогда почему?
– Ради тебя. – У меня перехватывает дыхание. Я поднимаюсь на ноги. – Ради меня. Ради нас обоих. Боже, Джулиан. Ты думаешь, что любишь меня, но ты даже не представляешь, какая я на самом деле. Вещи из моего прошлого… просто… Ты такой хороший человек, а я… сломлена. Была сломлена и не могу никому доверять. Я не верю в любовь. – Я подхожу ближе, почти касаясь его, хотя ни один из нас не решается на это. – Даже если ты думаешь, что эти слухи тебя не коснутся, как только ты поймешь, кто я на самом деле, ты уйдешь.
Темнота снова вспыхивает в его глазах.
– Я знаю тебя, Грейс. И я тоже не идеален. Почему ты так уверена, что мои чувства неполноценны? Что я такого сделал, что заставляет тебя сомневаться в силе моей любви, если станет трудно?
– Это не…
– Что мне сделать? Вернее, что ты хочешь, чтобы я сделал? Я здесь и готов доказать тебе это. Только как?
Не дай этому произойти.
Но эти слова застревают у меня в горле, не находя выхода.
Джулиан горько вздыхает.
– Вау. Серьезно? И это все, что ты готова мне дать? Молчание?
Я скрещиваю руки на груди, изо всех сил прикусывая щеку изнутри, чтобы не дать слезам вырваться наружу.
– Так вот как все закончится? – Он проводит рукой по волосам, словно пытаясь унять боль. – Когда ты молчала о своей любви, я думал, что я для тебя просто мимолетное увлечение. Небольшая интрижка, способ развеять скуку. Но я и представить себе не мог, что ты вначале признаешься в любви, а потом, не успею я насладиться этим моментом, заявишь, что не доверяешь мне.
Ком в горле душит, не давая даже сглотнуть.
– Просто чтобы ты знала, Грейс, я вижу тебя насквозь, потому что люблю тебя. И то, что ты сейчас делаешь, – это не ты. В тебе говорит твой страх. Я не знаю, что произошло и что так тебя напугало, но я бы никогда, слышишь, никогда не причинил тебе такую боль. Ты позволяешь призракам прошлого управлять твоей жизнью. Они отнимают у тебя то, что им не принадлежит. Я бы помог тебе исцелиться, Грейс. Все, что тебе нужно было сделать, – это попросить. Но ты решила разрушить нас. Только не обманывай себя насчет того, что ты делаешь это ради меня. Мне это не нужно. И ты права… Я этого не заслуживаю.
– Пожалуйста, – шепчу я сквозь рыдания, – я не хочу причинить тебе боль. Я пытаюсь… защитить тебя.
Его темные глаза вспыхивают, когда он смотрит прямо на меня.
– Отличная логика. Защищаешь меня, разбивая мое сердце вдребезги? Почему бы тебе заодно не порезать меня всеми осколками, которые остались после этого?
Я не могу найти слов.
Его челюсть сжимается.
– Я больше не могу это выносить.
Дверь с грохотом захлопывается, и Джулиан уходит. Я падаю на диван, свернувшись калачиком, и даю волю слезам.
Так будет правильно.
Я – развалина с таким количеством комплексов, что не вижу им конца. Джулиан заслуживает кого-то цельного. Кого-то уверенного в себе. Кого-то, чья репутация не запятнана грязными слухами.
Кого-то, кто верит в любовь.
А я – трусиха.
Идиотка.
И теперь я одна.