Я тону в ней.
Опустившись на колени, я медленно провожу ладонями вверх по ее бедрам. Кожа под моими пальцами – шелк, зависимость, от которой нет спасения. Я буду жаждать ее всегда. Ее запах – дурманящий нектар, но это… это нечто большее.
– Холодная, говоришь? – шепчу я, поднимая взгляд.
Как можно чувствовать холод, держа ее в объятиях? Ее кажущаяся неуверенность, стремление угодить – не лед, а взволнованный клубок нервов, страх сделать что-то не так. Но за последние месяцы я научился успокаивать ее бури. Синяк у меня на плече, память о том, как Грейс вонзила в него зубы, чтобы заглушить свой крик, – доказательство того, что я прорвался сквозь ее броню.
Я все еще стою на коленях перед ней. Грейс сидит на краю моей кровати, одетая лишь в кружевной бюстгальтер и стринги. Я целую ее колено, двигаясь медленно, давая ей возможность остановить меня.
Пожалуйста, не делай этого.
Ее пальцы запутываются у меня в волосах, а красивые ногти царапают шею, пока она не добирается до воротника моей рубашки, стягивая ее с меня. Грейс бросает ее на пол, и я возвращаюсь к ее бедрам, скользя ладонями вверх по талии, очерчивая изгиб ребер.
Притягиваю ее к краю кровати, и она обвивает меня ногами. В ее глазах – жажда. Нижняя губа прикушена, а карие глаза горят желанием, и в них плещется буря эмоций.
Я тянусь пальцами к застежке бюстгальтера, расстегивая ее. Кружевное изделие падает рядом с моей рубашкой. Грейс не пытается прикрыться, а вместо этого обхватывает мое лицо и целует меня. От этого всепоглощающего поцелуя мой разум летит в пропасть, теряя связь с реальностью.
Я блуждаю руками по ее телу, сжимая и притягивая ближе, а она отвечает мне тем же. Ее нежные пальцы скользят по моей шее и груди, а затем опускаются ниже, чтобы расстегнуть мои штаны, освобождая от почти болезненного напряжения.
Мне нужно довести ее до оргазма. Если я позволю ей прикоснуться ко мне сейчас, то не смогу сдержаться.
Цепляюсь пальцами за тонкое кружево трусиков, и Грейс подается вперед, позволяя мне стянуть их вниз по ее ногам. Я отбрасываю их в сторону.
Наши взгляды встречаются.
– Все еще думаешь, что ты холодная? – спрашиваю я, сдерживая улыбку.
Грейс покусывает губу.
– Я беспокоюсь, что ты воспримешь мои действия как холодные.
Но как это возможно? В ее объятиях мне тепло так, как не было еще ни с кем. Мир может рухнуть, море – поглотить нас, ядерная зима – погрузить во тьму, но даже тогда я все равно буду чувствовать ее жар.
– Грейс, ты горяча, как сама Сахара, – шепчу я, слегка надавливая на ее живот, заставляя откинуться назад. – Не думаю, что мне когда-либо будет с тобой холодно.
Я нежно прикусываю ее бедро, вызывая тихий стон.
– Боже, как же я тебя люблю…
Но ответа за этим не следует. Мой язык крадет ее слова вместе с глотком воздуха, застрявшим в легких.
Остаток вечера и вся ночь сливаются в туманное марево из переплетения наших разгоряченных тел, беспорядочных поцелуев и исследования новых способов доставить ей наслаждение.
Первый раз стал лишь мимолетным выплеском нашей общей страсти, но в следующие два я добился того, чтобы Грейс кусалась, мурлыкала и прижималась ко мне так, словно мой вес – не бремя, а благословение, которое она боится потерять.
Реальность вторгается в мой сказочный рай лишь около трех часов ночи.
Я сказал ей, что люблю ее.
Я даже себе еще не признавался в этом. И в целом никогда и никому не говорил этих слов прежде.
Грейс дремлет в моих объятиях, наши пальцы переплетены, а я моргаю, глядя в темный потолок.
А она… не ответила мне взаимностью.
Следующие несколько недель сливаются в вихре смеха, страсти, бессонных ночей и напряженных смен в больнице. Каждую свободную минуту я провожу с Грейс.
Я болен любовью, а она… все еще молчит.
Твержу себе, что не буду давить на нее и буду чутко реагировать на ее сигналы. Не стану требовать больше, чем она готова дать. Но это оказывается чертовски сложной задачей. Осторожная и сдержанная Грейс с самого начала держалась на шаг позади меня в этой игре чувств.
А ведь мое подсознание настойчиво предостерегало меня. Оно знало, что у нее есть сила сломать меня. Месяцами оно пыталось удержать меня в безопасности на мелководье.
– Будь осторожен с ней, Джулиан. Все это по-настоящему.
Но я проигнорировал его и нырнул в омут с головой.
Как мне теперь узнать, плывет ли она рядом, не показавшись при этом отчаявшимся? Не оказывая на нее давления?
И когда я успел стать такой развалиной?
В начале февраля распечатка с результатами КЭАГО хрустит в моих влажных ладонях.
– Доктор Сантини, ваш балл значительно снизился по сравнению с прошлым годом, – произносит доктор Чен.
Я молча сижу напротив него. В открытые жалюзи его углового кабинета видна больница. Рядом с золотой табличкой с его именем восседает плюшевая Рогатая лягушка ТХУ. За ними, на столе, царит хаос из бумаг и внушительного пакета конфет.
Чен предлагает мне «Сникерс мини».
– Что-то случилось?
– Нет. Ну да. В смысле нет. Ничего не случилось.
Она все еще не ответила мне.
Глаза Чена сужаются за стеклами его очков.
Я тру глаза под своими.
– Просто отвлекся.
– Вам необходимо сосредоточиться, доктор Сантини. С таким результатом вы рискуете не сдать выпускной экзамен.
– Сейчас этот балл не имеет значения. У меня еще два года до экзаменов.
Тяжелый взгляд доктора Чена пронзает меня насквозь.
– Время летит быстрее, чем вам кажется.
Вздохнув, я киваю.
– Да, сэр.
Он протягивает мне батончик «Ризиз»[115].
– Поступайте по совести, доктор Сантини. Можете идти.
Выйдя из кабинета, я фотографирую результат теста, отправляю снимок Максвеллу и разрываю «улики».
Максвелл: Ты не в форме, братан.
Я: Это всего лишь тест.
Максвелл: Сегодня вечером тусовка «Братства». Ты с нами?
Я: Нет. У меня планы с Грейс.
Я уже еду домой, когда приходит новое сообщение от Максвелла.
Максвелл: Тебе не кажется, что ты проводишь с ней слишком много времени?
Я: Нет.
Последние четыре недели с Грейс были настоящим блаженством, несмотря на наш изнурительный график второго курса. Некоторые друзья начали догадываться о наших чувствах, но мы по-прежнему стараемся держать все в секрете. Мы прячемся в квартирах и выбираем для свиданий такие места, где нас вряд ли узнают.
А порой мы вообще не выбираемся из постели.
Это похоже на рай, но я задыхаюсь под его тяжестью. Я стал настолько рассеянным, что провалил общенациональные оценочные экзамены. Мои мысли мечутся, но неизменно возвращаются к ней.
Я опасно влюблен в Грейс. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного – этой удушающей нежности, одержимости и всепоглощающей потребности быть рядом. Когда ее нет, моя кожа помнит ее прикосновения. Ночью, оставаясь один в своей постели, я ощущаю ее вкус.
Мне хочется вдохнуть ее в себя целиком. Внутри меня пробудилось первобытное желание. Оно шепчет мне завладеть Грейс, обладать ею, отобрать у всех остальных.
Меня одолевают эти варварские фантазии.
Я врач и понимаю человеческую физиологию. Мне хорошо известно о химических изменениях, происходящих при влюбленности: ранний выброс дофамина, эйфория, равнодушие к последствиям. Этот кайф рано или поздно пройдет. Нездоровая привязанность ослабнет, но Грейс навсегда останется внутри меня, потому что ее рука крепко сжата вокруг моего сердца.
Ее смех – как колокольчик, а доброта – как теплое солнце. А ее неутолимая жажда знаний граничит с одержимостью. И как же легко вывести ее из равновесия! Застенчивая улыбка каждый раз, когда она замечает мой взгляд, задержавшийся на ней. Стоны, вырывающиеся из ее груди в момент наивысшего наслаждения. И тот робкий, вопрошающий взгляд, когда ее красные губы впервые касаются моих, безмолвно ища одобрения.
Грейс – моя слабость. Моя одержимость.
И до сих пор не ответила мне взаимностью…
Когда я возвращаюсь, она уже дома. В квартире царит ее обычный рабочий беспорядок: раскрытые книги и распечатки презентаций «Пауэрпоинт» небрежно разбросаны на журнальном столике. С маркером в руке, она сосредоточенно хмурит брови, изучая страницу.
Из колонки льется бархатный женский вокал.
Это Дуа Липа?
Нет.
Лана Дель Рей?
Они звучат совсем по-другому…
– Кто это? – спрашиваю я.
Она не отрывает взгляда от текста.
– Холзи.
Ах. Полный провал.
Я целую ее в макушку.
– Почему ты снова за учебниками?
Грейс встречает меня быстрым поцелуем, когда я сажусь рядом. Он смазывается, попадая мне не в щеку, а в уголок глаза.
– Мой балл КЭАГО не настолько хорош, как хотелось бы.
– О нет! Срочно нужны новые карточки!
Она кивает.
– Знаю. Уже начала… – Грейс поворачивается ко мне и прищуривается. – Постой. Ты дразнишь меня, да?
Я легонько толкаю ее щеку носом.
– Что меня выдало?
Этот аромат за ее ухом – чистое наслаждение. Стратегически выверенная формула, созданная специально для меня. Он пробивает мою защиту, обжигая электричеством. Я поворачиваю ее лицо, чтобы мои губы нашли ее губы. Ее дыхание сбивается, и я пользуюсь моментом, углубляя поцелуй. Поднимаю ее и усаживаю к себе на колени. Она прижимается ко мне всем телом, и это в разы лучше, чем зубрить учебники.
Она отстраняется.
– Ой! Я же совсем забыла спросить… А как твой результат?
Только не сейчас. Не хочу об этом думать.
Я беру ее на руки и встаю.
Она смеется, обхватив меня ногами.
– Джулиан! Куда ты меня несешь?
Трахать тебя, пока не забуду свое имя, не говоря уже о моем балле КЭАГО.
– В постель.
Позже она обмякает на мне, прижимаясь своей горячей и влажной кожей.
– У тебя это так хорошо получается, – шепчет она.
Мои пальцы скользят по ее волосам.
– С тобой это легко.
Потому что я люблю тебя.
Слова остаются невысказанными, застрявшими в горле.
Она зевает, прижимаясь ближе.
– Я рада, что мы это делаем, Джулиан.
– Что именно? Трахаемся или встречаемся?
Мне нужно это услышать.
Тихий смех щекочет кожу на моей груди.
– И то и другое.
Небольшая пауза повисает в воздухе, прежде чем я решаюсь нанести удар самому себе.
– Почему?
Она приподнимается, смотрит мне в глаза. Между бровями пролегает легкая морщинка.
– Почему что?
– Почему ты рада, что мы это делаем?
На ее губах играет едва заметная улыбка, и мое внимание приковывает маленькая веснушка.
– Потому что я счастлива. А ты?
Я изучаю ее лицо, ища намек на лукавство или скрытые мотивы. Но не нахожу. Киваю и притягиваю ее ближе. Грейс удобно устраивается у меня на груди.
Через несколько минут ее дыхание становится ровным и глубоким. Я держу ее в объятиях, пока она спит, игнорируя нарастающее чувство обреченности. Кажется, каждый удар моего сердца отсчитывает время до неминуемой катастрофы.
Что, черт возьми, я натворил?
Нельзя повернуть время вспять и перестать любить ее. Невозможно избежать надвигающейся бури.
Почему она не ответила мне взаимностью?
Что ты скрываешь, Грейс?
Неделю спустя я толкаю дверь офиса ПМО, и Алеша, стоящая по ту сторону, резко замирает. В ее глазах читается испуг, словно она олень, попавший в свет фар.
Что-то не так.
Она прижимает руку к груди.
– Джулиан? Что ты здесь делаешь?
Я придерживаю дверь и рассматриваю ее новые бирюзовые волосы и нарочито небрежный наряд.
– Пришел за чеком на возмещение расходов. А ты?
– Ах, да. – Ее плечи немного расслабляются. – То же самое.
Мой взгляд скользит к ее пустым рукам. Ни сумки, ни карманов. Ни намека на чек.
– Неужели?
– Ну… он… еще не готов, – бормочет она.
Я скептически усмехаюсь.
Определенно, дело не в чеке на возмещение расходов. У нее проблемы? Жалоба на переработку? Или на персонал? Что бы это ни было, она явно не хочет говорить, и я решаю не давить.
– Ладно, – говорю я, стараясь скрыть свое недоверие. – Будем считать, что я тебе поверил. – Я сторонюсь, пропуская ее вперед. – Проходи.
Она бросает взгляд на телефон, затем пожимает плечами.
– Уже почти пять. Я свободна. Пойду с тобой.
Мы входим в офис, и я направляюсь к стойке администратора.
– Мы совсем перестали общаться в последнее время, – замечает Алеша, бросив на меня понимающую улыбку. Ее прежнее беспокойство, казалось, улетучилось.
– Был занят, – коротко отвечаю я.
– И что же так занимает тебя, Джуджу?
Я игнорирую ее вопрос и называю свое имя женщине за стойкой. Она перебирает стопку конвертов и протягивает мне мой чек: ежегодную стипендию ординаторов на книги, конференции и учебное оборудование. Все ординаторы покупают книги на «Амазоне»[116], распечатывают квитанции, а затем отменяют заказы, чтобы обналичить чеки.
Считается ли это мошенничеством? Если да, то мне все равно. В прошлом году я зарабатывал меньше минимальной заработной платы, и на меня кричали, когда я пытался вынести из больницы отвратительную бесплатную еду на ужин, чтобы хоть немного сэкономить.
Мы с Алешей проходим мимо Стивена Лэнгстона, направляясь к выходу. Я с трудом подавляю приступ раздражения, а Алеша сдержанно кивает ему в знак приветствия.
– Ненавижу этого типа, – шепчу я, когда мы выходим на лестничный пролет, ведущий в главный холл.
Она отмахивается.
– У него неблагодарная работа.
– Он операционный директор больницы. Его благодарность – высокая зарплата.
Алеша усмехается.
– Слышала о твоем балле КЭАГО.
Я окидываю ее быстрым взглядом, прежде чем мы спускаемся по лестнице.
– Откуда ты все знаешь?
– Слухи распространяются быстро. Просто ты не обращаешь на них внимания, – говорит Алеша, указывая на меня пальцем. – Тебе еще повезло, что обсуждают именно это, а не ваши отношения с Грейс. Я знаю, что вы по-прежнему пытаетесь это скрыть.
Я опускаю голову.
Это правда: Грейс держит наши отношения в тайне.
Автоматические двери больницы с характерным свистом разъезжаются, выпуская нас в объятия холодного февральского воздуха.
– Тебе не интересно, почему? – спрашивает Алеша.
– Интересно, – отвечаю я. – И у меня есть пара теорий на этот счет.
На парковке мы направляемся в дальний угол, предназначенный для ординаторов. Алеша берет меня под руку.
– Поделишься?
– Думаю, дело в слухах, – говорю я, украдкой наблюдая за ее реакцией. – Она боится, что, если все узнают, сплетни вспыхнут с новой силой.
Лицо Алеши выражает сомнение.
– Ты правда так думаешь? Мне кажется, это не сильно ее беспокоит.
Я пожимаю плечами.
Последние полтора года Грейс отмахивалась от сплетен и закатывала глаза, но я помню ее слезы и гнев в день нашей встречи – в тот момент, когда она узнала, что о ней говорят. Но еще я знаю, что Грейс скорее сожжет все свои учебные записи, чем позволит кому-либо увидеть, как сильно это ее задевает. Поэтому я не спорю с Алешей. Спорить – значит раскрывать то, что Грейс, возможно, предпочла бы скрыть.
– А тебя бы это беспокоило? – прерывает мое молчание Алеша. – Если бы ваши отношения стали достоянием общественности, в то время как люди судачат о том, что она спит с другими?
Мы подходим к моему пикапу. «Приус»[117] Алеши припаркован на четыре места дальше, но она садится на мой бампер.
Я бросаю сумку на землю.
– У меня есть наивная надежда, что со временем сплетни утихнут. Но да, меня это беспокоит. Всегда раздражало, что ей приходится с этим сталкиваться. А тебя это не злит?
Алеша поджимает губы и смотрит на землю у моих ног.
– Грейс всегда говорила, что ей все равно.
– Поверь мне, это не так.
Она внимательно изучает меня.
– Для тебя это не просто интрижка, верно?
Я фыркаю и наклоняюсь, чтобы поднять сумку, делая вид, что не услышал ее вопроса.
– Джулиан.
Ее серьезный тон останавливает меня, но я не поднимаю на нее взгляд.
– Ты любишь ее? – спрашивает Алеша.
Что-то сжимает горло, лишая меня дара речи. Я бессмысленно затягиваю ремешок сумки и устремляю взгляд в небо.
– Неважно, – вздыхает она. – Глупый вопрос.
Глупый вопрос? Конечно, я люблю ее.
Настоящий вопрос в другом…
– А она любит тебя?
Алеша смотрит мне в глаза, и в ее взгляде – торжественная непоколебимость.
– Не знаю.
Она хмурит брови.
– Я думаю, она знает.
Нервное напряжение заставляет меня потянуться за жевательной резинкой. Но корица не может заглушить поднимающуюся во рту кислую тревогу.
– Почему ты так думаешь?
Алеша встает и сжимает мое плечо.
– Я вижу, как она на тебя смотрит. Как смотрела весь последний год. Эта девушка влюблена в тебя, Джуджу. Просто боится сказать.
– Да ну. – Я целую ее в щеку, стараясь придать голосу насмешливый тон. – Скорее мягко меня отшивает.
Она закатывает глаза и уходит.
– Как скажешь.
На полпути домой музыку в машине прерывает пришедшее сообщение.
Грейс: Мне сегодня нехорошо, Джулс. Может, потусуешься с парнями?
Я тут же набираю ее номер.
– Привет, милый, – мурлычет она в трубку.
Улыбка невольно трогает мои губы.
– Не похоже, что тебе плохо. Пытаешься откосить?
Грейс смеется.
– Алеша заменила мне спираль, и моя матка объявила забастовку. Направляюсь прямиком к грелке и марафону «Бриджертонов».
Ах. Причина номер четыре миллиона, почему я рад, что я мужчина.
– Бедная Сапфир. Сочувствую.
– Да ладно, переживу. Это стоит того, чтобы не беспокоиться о месячных и детях Сантини.
Детях Сантини?
Эта мысль, словно вспышка, озаряет мой разум картиной возможного будущего с ней, но я усилием воли отгоняю это наваждение.
Я забегаю слишком далеко вперед.
Натянутый смех эхом разносится из динамика.
– Оставь дверь незапертой. Я зайду попрощаться перед отъездом и уложу тебя.
– Хорошо. Пока, милый.
– Сантини! – Хор приветствий обрушивается на меня, как только я переступаю порог двора Ашера.
Вечер в самом разгаре.
Костер весело потрескивает, освещая лица парней, большинство из которых уже держат в руках напитки. Поднимаю свою бутылку пива в ответном тосте, присоединяюсь к ним и опускаюсь рядом с Максвеллом.
Он толкает меня плечом.
– Я думал, ты занят, братан.
– Передумал.
– Хорошо. – Максвелл ухмыляется. – Иногда полезно развеяться.
«Развеяться»? Звучит так, будто Грейс – тюрьма, из которой я сбежал на побывку. Да ведь она практически выпихнула меня, чтобы я немного отдохнул. Хотя я предпочел бы побыть с ней. Но, погружаясь в эту знакомую атмосферу, я ощутил, как меня накрывает волна забытого чувства товарищества.
И почему я перестал ходить на эти посиделки?
Справа от меня доносится разговор, привлекающий мое внимание. Третьекурсники Лиам Хини и Грег Келли увлеченно спорят о том, кого из девчонок в программе они бы трахнули и в какой последовательности. Ну а ранжируют, разумеется, по размеру груди.
Весь вопрос только в этом парни, бесспорно.
Тяжело, когда тебя воспитывают сестры, а после ты попадаешь в реальный мир и понимаешь, что мужчины вот так о них говорят. Помню, в колледже Тори случайно услышала, как парни обсуждают ее на вечеринке подобным образом. Будучи изрядно выпившей, она – в шутку, конечно же, – потребовала, чтобы они сняли штаны, чтобы она могла решить, с кем из них хочет переспать, исходя из размера и вида их… достоинств. Всеобщее возмущение было уморительным, но последствия – нет. Тори заклеймили потаскухой. А тем парням все сошло с рук без единого упоминания.
– Боже, я ненавижу Лекси, но ее сиськи… – говорит Грег, делая жест «поцелуй шеф-повара»[118]. – Я бы трахнул ее первой, если бы мог заклеить ей рот.
Лиам смеется, а Ашер бросает на Грега взгляд, полный отвращения.
– Бро. Что за хрень? Это называется изнасилование.
Грег закатывает глаза.
– Я же не имел это в виду на самом деле.
– Окей, да. Я уверен, Лекси бы непременно согласилась.
Ашер встает и уходит, оставляя Грега злобно смотреть ему вслед.
Хм… По крайней мере, не все они такие уж козлы.
Только бы мне не начал нравиться Ашер. Интересно, он все еще добивается Грейс? Не могу понять, что у него в голове.
Не желая продолжать эти размышления, я отвлекаюсь на Макса, который трясет меня за руку.
– Рад, что ты это выпускаешь наружу, – говорит он.
– Выпускаю… что? – Я смотрю на него, не понимая. – Что именно?
– Ну, эту штуку. – Он кивает в мою сторону. – Ты знаешь… с… – Он понижает голос до шепота: – Грейс.
Я вглядываюсь в его темные глаза, пытаясь расшифровать его слова.
– Эту… штуку?
– Ага. – Он опирается локтями на колени и делает глоток виски. – Я имею в виду, что она давно засела у тебя в голове.
– О чем ты?
– Ты еще помнишь, почему вообще затеял все это, верно? Все эти сильные статьи о женском здоровье и уровне материнской смертности. Твое желание изменить ситуацию в сфере акушерства и гинекологии.
К чему он клонит?
Конечно, я помню те статьи. И никогда не забуду, что случилось с важными женщинами в моей жизни.
Максвелл пожимает плечами и смотрит на огонь, избегая моего взгляда.
– А потом появилась милая девушка и затуманила тебе разум.
Мой желудок сжимается.
Я ставлю бутылку на землю между нами.
– Никто ничего не туманил.
– Это так, чувак. Твой балл КЭАГО… Ты не думаешь, что это как-то связано с ней?
Конечно, связано.
– Я всегда плохо сдавал тесты, а Грейс только и хочет, что учиться.
Не ее вина, что я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме нее.
Он фыркает.
– Да уж. Конечно.
– Максвелл, отвали. Ты не понимаешь, о чем говоришь.
Он вздыхает.
– Ладно. Может, я и не прав. Прости. Идет?
Я молчу.
А вдруг он прав?
Она засела в моей голове, но это пройдет.
Ведь так?
Максвелл смотрит мне прямо в глаза.
– Это не мое дело. Я просто… Будь осторожен, чувак. То, что о ней говорят…
Гнев пробивается сквозь мои сомнения.
– Прекрати. Это все чушь, и ты это знаешь.
Максвелл качает головой почти с жалостью, и все внутри меня каменеет.
– Скажи, что ты этому не веришь, – требую я.
Максвелл глубоко вздыхает и снова прикладывается к своему напитку.
– Нет. Точнее, я не знаю. Она слишком чопорная для того, чтобы заниматься тем дерьмом, о котором все говорят. Просто… она засела у тебя в голове, и я не уверен, что ты есть в ее голове.
Его слова обрушиваются на меня, словно каменная глыба.
– Почему ты так говоришь?
Он что-то слышал? Она что-то сказала?
Не стал ли я для Грейс той самой Ребеккой, выискивающей знаки там, где их нет, лишь потому, что отчаянно хочу ее заинтересовать?
Может, мне начать заваливать ее мемами с котиками?
Я ненавижу этого нуждающегося, неуверенного в себе человека, в которого превратился.
– Не знаю, чувак, – говорит Максвелл. – Когда люди влюблены, это видно. А по ней этого не скажешь. Она… какая-то бесчувственная, что ли.
Бесчувственная? Это последнее слово, которое бы я применил к ней.
Грейс чувствует. Да, она прячется за более безопасными выражениями эмоций, но чувства там, под поверхностью. Я вижу их в ее глазах. Просто она никогда, черт возьми, не говорит мне, что это за чувства.
Темный взгляд Максвелла скользит в мою сторону.
– Помнишь твой первый день? Она ворвалась в родильное отделение, вся в ярости из-за своего старшего ординатора, не имея никакого представления об иерархии. Как будто ей все должны. Она просто… чувствовала себя вправе. Потом, на Рождество, ты подвез ее на вечеринку из вежливости, а когда я спросил ее об этом, она возмутилась так, словно сам факт связи с тобой смутил ее. Черт, да ведь даже в день нашей первой встречи она обвинила нас в том, чего мы не делали. Такое ощущение, что Грейс заботится только о том, что происходит с ней и как ее воспринимают другие. Больше ничего не имеет для нее значения. – Максвелл отпивает свой напиток. – Просто будь осторожен, вот что я говорю.
Я думаю о том, что он говорит, но потом вспоминаю о других вещах. Грейс, делающая для меня карточки. Грейс, присылающая фотографию кофейной кружки с восхвалением ДО, после того как почувствовала мою неуверенность в себе. Грейс, предлагающая утешение, когда умерла моя пациентка. Грейс, просыпающаяся ни свет ни заря, чтобы помочь мне с обходом.
«Я просто хочу, чтобы твои дни были хорошими».
Грейс совсем не бесчувственная. Она милая, заботливая и добрая. Но при этом она не решается позволить людям увидеть себя настоящую, особенно после того, как начала новую жизнь в окружении мерзких слухов. Грейс параноидально относится к своей репутации и очень избирательна в том, кому дарит свою привязанность, как будто… боится.
Всему этому есть причина.
С ней что-то случилось, не так ли? Я уже несколько месяцев чувствую, что она что-то скрывает. И даже попытался выяснить это в тот вечер у себя дома. В памяти всплывает ее сбивчивая история о прошлых отношениях, в которой, я уверен, скрывается гораздо больше деталей, чем она мне рассказала.
Теперь передо мной два пути. Первый – убедить себя в том, что она не любит меня. Это ужасная мысль, и я сразу же отгоняю ее. Второй – попытаться понять, что из ее прошлого мешает ей открыться.
Стоит ли мне вернуться к выжидательной тактике, полагаясь на ее сигналы, или слегка подтолкнуть ее к откровенности?
Я в замешательстве.
– Мне нужно домой, – произношу я.
Максвелл хмурится.
– Да брось, чувак. Не уходи. Я же не пытаюсь тебя задеть…
– Я не злюсь, – отвечаю я. – Просто… мне нужно домой.
Его слова тонут в шуме крови, когда я направляюсь к своему пикапу. Я несколько мгновений смотрю на руль, прежде чем завести двигатель.
В жилом комплексе ноги сами ведут меня к квартире Грейс, словно она – моя полярная звезда, мой дом.
– Заходи! – раздается ее голос в ответ на стук.
Я открываю дверь.
– Ты просто впускаешь всех подряд в свою квартиру?
– Я же знаю твой стук, Джулиан, – доносится из спальни.
На моем лице невольно расплывается улыбка.
Вот он, ее фирменный чопорный тон.
Она свернулась калачиком в постели, окруженная подушками. Влажные после душа волосы рассыпаны по груди. На маленьком телевизоре над комодом идут «Бриджертоны».
Грейс ставит воспроизведение на паузу.
– Я думала, ты тусуешься с парнями.
Пожимаю плечами.
– Предпочитаю провести время с тобой. Можно я здесь посплю?
Ее широкая улыбка развязывает узел в моем животе.
– Пришел утешить меня в час нужды?
Смеясь, я раздеваюсь до трусов и залезаю в постель рядом с ней.
Позднее, в темноте ночи, она крепко прижимается ко мне.
– Спасибо, что ты здесь, Джулиан, – шепчет Грейс сонным мечтательным голосом.
Я обнимаю ее в ответ, уткнувшись лицом в ее шею.
– Я люблю тебя.
Тишина, наступившая после моих слов, оставляет кровоточащие раны на моей душе.
Почему ты не отвечаешь мне тем же?