Сент-Винсент – самое загруженное родильное отделение в регионе. Но по какой-то необъяснимой причине на каждой смене дежурит всего один ординатор под надзором единственного стационарного врача. Да, к ним на полгода прикрепляют еще и интерна, но объем работы непосилен даже для троих опытных специалистов. Обслуживать все отделение в одиночку, будучи ординатором второго года, все равно что тонуть под огромной волной цунами, в то время как люди на досках для серфинга критикуют твое неумение плавать.
Ошибки неизбежны, и я не исключение. Но до этого месяца я недооценивал талант стационарных врачей перекладывать вину за собственные промахи на других.
Грейс, напротив, была идеальным ночным ординатором в течение всего месяца.
Каждое утро она встречала меня сияющей улыбкой и списком пациентов, раскрашенным ее радужными ручками. А иногда баловала меня черным кофе. В благодарность я каждое утро приношу ей шоколадный пончик – просто чтобы увидеть ее улыбку.
Передача смены Грейс безупречна – намного лучше моей вечерней. Я почти уверен, что она тратит первый час каждого своего дежурства, просматривая истории болезней и исправляя мои ошибки. Я перечитываю записи дважды, прежде чем подписать, но косяки все равно остаются.
Прелесть электронных медицинских карт в том, что в них есть шаблоны и сохраненные фразы, облегчающие заполнение. Но доктор Нараян, самый недружелюбный врач, когда-либо переступавший порог этих стен, и, возможно, худший человек на планете, лишила меня этой привилегии в попытке улучшить качество моих записей. Теперь я вынужден заполнять все с нуля, что занимает в три раза больше времени, чем обычно.
Записи Грейс всегда в идеальном порядке. А еще она каждое утро успевает обойти почти всех пациентов. Даже тех, кто готовится к выписке. Это невероятно облегчает мою работу. Если бы я уже не был очарован ею, такая забота окончательно бы меня покорила.
Она моя спасительница.
Прошел почти месяц после Хеллоуина, и она до сих пор не догадывается, что Пьяная Грейс призналась мне в том, что хочет меня.
Трезвая Грейс по-прежнему держит дистанцию, но в ее улыбках появилась мечтательность, и она заливается краской от моих прикосновений.
Кажется, это самая долгая прелюдия в моей жизни.
Я отчаянно хочу, чтобы она сбросила свою броню, чтобы услышать ясное и осознанное признание ее желания.
И я его услышу. Как только она полностью мне доверится.
Я терпелив. Уверен, скоро ожидание окупится.
Ведь так?
Я очень надеюсь, что не обманываю сам себя.
Направляясь в больницу перед рассветом в последний день ноября, я не могу сдержать улыбку. Огни светофоров отражаются в каплях дождя, рассыпаясь калейдоскопом красных и зеленых искр вокруг моего пикапа, словно предвещая приближение рождественских праздников.
Прогулка по холодному воздуху к служебному лифту, который поднимает меня в послеродовое отделение, лишь усиливает мое волнение перед встречей с Грейс.
В следующем месяце мы будем работать в разных местах: она – в родильном отделении ТУМЦ, а я – в гинекологической хирургии. Совместное ведение пациентов останется лишь приятным воспоминанием.
Я заглядываю в нашу тесную дежурную комнату, ожидая увидеть Грейс, приготовившую кофе и свежий список пациентов. Однако вместо этого меня встречает тишина и полумрак. Лишь слабо мерцают разноцветные рождественские гирлянды, которые мы по какой-то причине не снимаем круглый год, окрашивая белые стены причудливыми радужными бликами. Список действительно уже распечатан и лежит под АСКОМ на маленьком холодильнике, который мы используем в качестве тумбочки. А Грейс свернулась калачиком на нашей узкой кровати и крепко спит под одеялом.
Я едва не спотыкаюсь об одну из ее туфель, когда невидимый магнит притягивает меня ближе. Радужные огни играют на ее лице, окрашивая щеку в нежный синий, губы – в розовый, а волосы – в зеленые и желтые оттенки.
Ее ровное, медленное дыхание шевелит пряди, упавшие на щеку. Я непроизвольно тянусь к ней и осторожно убираю волосы с лица мизинцем, скользя по виску и челюсти.
Грейс шевелится, и из ее горла вырывается тихий, волнующий стон.
– Джулиан?
Она сонно произносит мое имя, не открывая глаз, словно узнает меня лишь по прикосновению.
– М-м-м-хм-м, – шепчу я, опускаясь на колени, чтобы быть ближе.
Ее глаза медленно открываются. В темноте в них отчетливо отражаются радужные огоньки.
– Бедная девочка. Тяжелая ночь?
Эта томная улыбка заставляет мое сердце сначала замереть, а после бешено заколотиться. Кровь приливает к щекам, когда я представляю, как забираюсь к ней в постель.
Грейс моргает, все еще улыбаясь, но тут же напрягается, как будто вспоминает что-то важное.
– О боже… Я не сделала обход. Черт! Не могу поверить, что проспала.
Я убираю руку, когда она садится и свешивает ноги с края кровати, протирая глаза ото сна.
– Все в порядке, – успокаиваю я. – Формально обход пациентов – это моя работа.
Грейс хмурится, глядя в свой телефон.
– Я поставила будильник на 16:30 вместо 4:30.
Она хватает список и зевает.
– Ты… просыпаешься в полпятого утра, чтобы помочь мне с обходом?
В ее взгляде читается удивление. Цветные блики отражаются на ее коже и волосах, когда она наклоняется ко мне, торопливо убирая прядь, упавшую мне на лоб.
– Я просто… Они придираются к тебе по пустякам, а я обычно все равно не сплю, и… – Грейс вздыхает и опускает взгляд на свои колени. Ее голос становится тише, когда она добавляет: – …Я просто хочу, чтобы твои дни были хорошими, Джулиан.
У меня перехватывает дыхание.
Такая простая фраза. Я просто хочу, чтобы твои дни были хорошими. Но для меня она значит гораздо больше.
Я хочу, чтобы ты был счастлив, и пожертвую своим комфортом ради тебя.
Ее сияющие глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.
Кажется, я уже никогда не буду прежним. Время словно замедляется, а пистолет прижимается к моему сердцу, готовый изменить все. Ее палец на спусковом крючке, и, глядя в ее глаза, я не уверен, нажмет ли она на него или проявит ко мне милосердие.
Но я позволю ей сделать и то и другое, разве не так?
Ледяные щупальца обвиваются вокруг моих вен, когда истина пронзает меня как кинжалом.
Я позволю ей уничтожить меня и сделаю это с улыбкой на лице. Потому что теперь принадлежу ей.
Но что, если она никогда не согласится принадлежать мне?
– Грейс…
Резкий сигнал АСКОМ заставляет нас обоих вздрогнуть. Я отвечаю, рассеянно слушая быстрый доклад медсестры о пациентке в приемном покое. Мой взгляд прикован к Грейс, которая старательно изучает лежащий перед ней список, избегая зрительного контакта.
– Сейчас буду.
– Спасибо, доктор Сантини. Сегодня ваш последний день, верно? Нам нужно это отпраздновать.
– Обязательно, – отвечаю я, отключая пейджер.
Грейс протягивает мне список, но я все еще не могу отвести взгляд от ее лица, созвездия веснушек на переносице и одинокой веснушки над губой.
Сегодняшняя пересменка – пустая трата времени. Я пропускаю мимо ушей почти весь ее доклад, пока она не говорит:
– Эта последняя девушка… о ней тебе стоит поволноваться.
Теперь мое внимание полностью переключается на информацию о женщине в реанимации, что само по себе очень необычно для родильного отделения.
– Она поступила несколько часов назад в отделение неотложной помощи в состоянии септического шока после выкидыша. Тест на беременность положительный, наблюдается кровотечение, а УЗИ брюшной полости показывает остатки тканей в матке. Пациентка была слишком нестабильна для немедленного оперативного вмешательства, а осмотр был затруднен из-за ее высокой температуры и полубессознательного состояния. Температура тела достигла сорока одного градуса. Представляешь? Как только ее состояние стабилизируется, нужно будет провести выскабливание.
– Черт, – вырывается у меня.
– Увы. Но самое сложное в том, что она говорит на каком-то диалекте бирманского или тибетского языка, что-то в этом роде. У нас нет подходящего переводчика. Кажется, она сказала, что последняя менструация была шесть недель назад.
– Иисусе. Вот это да!
Грейс потирает глаза, морща лоб.
– Я планировала, что она будет спать к твоему приходу, но, к сожалению, ей стало плохо прямо в приемном покое. Она едва держалась в сознании. Ей поставили капельницы и антибиотики, поэтому скоро должно полегчать.
– Все в порядке, Грейс, – улыбаюсь я, когда она поднимает на меня взгляд. – Тебе не обязательно всегда все делать самой.
На ее лице появляется неуверенная улыбка.
– Может, мне это нравится. Сегодня наша последняя совместная смена. Я буду… скучать по тебе.
Вот оно. Она так близка.
– Я все еще здесь, – говорю я. – В любое время, когда понадоблюсь.
– Правда?
Я не могу сдержаться и нежно касаюсь большим пальцем уголка ее губ.
– Правда. Просто скажи, и я буду рядом. Что бы тебе ни понадобилось. Ты ведь и так это знаешь.
Ее взгляд теплеет, когда она смотрит на мои глаза, нос, а затем задерживается на моих губах.
Скажи это. Пожалуйста, просто скажи.
– Спасибо, Джулиан, – произносит она вместо желаемого.
– Не за что, Сапфир.
Она сдерживает улыбку и перекидывает рюкзак через плечо. Замешкавшись, приоткрывает рот, но так и не решается заговорить.
Мои надежды взмывают ввысь, как по отвесной скале.
– Ты что-то хотела сказать?
– Ничего. Спасибо за этот месяц.
Грейс ускользает из комнаты, и моя надежда падает с обрыва.
Эта девушка чертовски скрытная.
Что же с ней произошло, что сделало ее такой пугливой? Может, то, что я принимаю за интерес, на самом деле лишь проявление доброты? И она пытается деликатно меня отшить?
Похоже, мне придется собраться с духом и спросить напрямую.
Я перечитываю список пациентов, чтобы сориентироваться, а затем направляюсь в приемный покой. Блондинка-медсестра за столом выпрямляется, когда я подхожу. Выуживая ее имя из закоулков памяти, я улыбаюсь и здороваюсь с ней.
– Привет, Тейлор.
– Тебя ждет пациентка в палате номер два.
– Что у нее там?
– Тридцать вторая неделя, утверждает, что девственница, но подозревает у себя хламидиоз.
Я ошеломленно моргаю.
Столько противоречий…
Тейлор лишь смеется в ответ.
Пациенткой оказывается невысокая рыжеволосая девушка с пронзительно-голубыми глазами.
Она смотрит на меня не мигая, пока я представляюсь ей.
– Чем я могу вам помочь? – спрашиваю я.
– У меня были боли, и из влагалища выделялась желтая жидкость. Я сделала домашний тест на ЗППП, и он показал хламидиоз.
Я делаю вдох, приготовившись задать дополнительные вопросы, но она поднимает палец, останавливая меня.
– Это какая-то бессмыслица, ведь у меня никогда не было секса.
Прищурившись, я указываю ручкой на ее округлившийся живот.
Она следует взглядом за движением ручки и несколько секунд смотрит на свой живот, прежде чем вздрогнуть от неожиданности, словно забыла о растущем внутри человеке.
Ее широко распахнутые голубые глаза напоминают совиные.
– У меня не было секса, но, кажется, я знаю, как забеременела.
– Вам делали искусственное оплодотворение?
– Нет.
Чешу в затылке.
– Тогда откуда взялась сперма?
– Из стаканчика.
В ее голосе нет ни тени эмоций. Никаких колебаний тона. Она кажется роботом с совиными глазами, и тихий голосок в моей голове шепчет: «Тебя разыгрывают».
– Как она попала в стаканчик?
Совиные глаза опускаются к моим штанам.
– Разве у вас нет этого органа? Вы что, не знаете, как он работает?
Я наклоняю голову, изо всех сил стараясь не рассмеяться.
– Справедливо. А как она попала к вам во влагалище?
– Я ее туда вылила.
В моем воображении возникает образ красного пластикового стаканчика, наполненного холодной спермой, и меня тошнит от этой мысли.
Я открываю рот, но не могу произнести ни слова.
Ее голубые глаза становятся еще больше.
– Постойте. Так вот как я заразилась хламидиозом?
Так проходит мое утро, пока доктор Скарлетт не звонит, чтобы сообщить, что состояние пациентки в реанимации стабилизировалось и ее переводят в предоперационную палату.
Через пятнадцать минут я ставлю латте перед Скарлетт, ожидающей в комнате отдыха для персонала операционной.
– Нашли переводчика? – спрашиваю я.
Она приоткрывает крышку и заглядывает внутрь. Я знаю наизусть кофейные предпочтения всех врачей больницы, и ее напиток приготовлен идеально, но она все равно не благодарит меня, когда делает глоток.
– Нет. Теперь они думают, что это может быть кхмерский. Приходил священник из ее церкви, но его перевод оказался бессвязным.
Я подавляю раздражение из-за того, что она не позвала меня на встречу со священником.
– Что он сказал?
– Что последние месячные были четыре дня назад, а плохо ей стало только сегодня утром. Ты смотрел снимки УЗИ?
Я киваю.
– И что думаешь?
– Честно? Там внутри какая-то огромная серая каша.
Она усмехается.
– Я тоже так подумала.
Проходит еще сорок пять минут, прежде чем мы, облаченные в халаты и перчатки, вместе с нашей верной ассистенткой Ливией оказываемся в операционной. Я сажусь на табурет, регулирую свет и вставляю зеркало. Но то, что я вижу, не поддается объяснению. Из расширенной шейки матки женщины торчит блестящий белый шнур. Он похож на…
Ливия ахает.
– Это?..
Я хватаю его зажимом и тяну, извлекая плаценту размером с доношенного ребенка. Она со шлепком падает в синий таз, и в воздух поднимается ее прогорклый запах, проникающий сквозь наши маски. Я поднимаю аккуратно перерезанную пополам пуповину.
Мы втроем молча смотрим на открывшуюся перед нами картину.
– Она… – Доктор Скарлетт указывает на плаценту в ведре. – Так ребенок был? Она же сказала, что у нее случился выкидыш!
Сказала ли? Языковой барьер…
Ливия отворачивается.
– Боже мой…
В моем сознании рождаются ужасные картины. Ребенок, отнятый у матери, похищенный и проданный в рабство, увезенный в никуда. Или еще хуже – убитый, потому что ненужный. Брошенный, одинокий и замерзающий.
Образы не прекращаются, один страшнее другого. Потому что мы видим только половину картины беременности.
Из груди у меня вырывается прерывистый вздох.
– Где ребенок?