В костюмерной кипела жизнь. Вешалки растолкали по сторонам, чтобы освободить место для длинного стола с зеркалами и скамей вдоль него. Полуголые члены труппы ютились на скамьях, словно птицы на сушильных веревках, прихорашиваясь и готовясь к выходу. Облака пудры и духов щекотали нос.
Найф покрутила меня, стоя с краю комнаты.
– Повезло тебе, что я смогла его отгладить, – шутливо заметила она, рассматривая юбки красно-белого полосатого платья Инсеи, которое та надевала, тайком сбегая за стены дворца в образе служанки.
Я покраснела.
– Свитер не великоват? – Потертый свитер, который я изначально собиралась надеть на платье, Финнин с утра залила краской, так что Найф выдала мне новый из своего сундука.
– Нет, идеально сидит. – Лизнув палец, она утерла что-то с моей щеки.
Я постаралась не ерзать. Перед началом нужно было лишний раз убедиться, что костюм комиссара, который я спрятала за кулисами, все еще там.
– Мне надо реквизит проверить, – напомнила я.
– Да, конечно, – сказала она, но, когда я развернулась уходить, она не отпустила мою руку. Ее глаза чуть заволокло пеленой. – Спасибо тебе, Вота.
У меня внутри все вздрогнуло.
– Да я же ничего не сделала.
– Ты сделала все. Мы здесь из-за тебя. Просто хотела сказать, что тебе ничего не нужно нам доказывать. Никогда не нужно было.
Чтобы скрыть фальшивую ответную улыбку, я поцеловала ее в щеку.
– Костюмы должны быть уже готовы! – крикнула Мезуя.
– Иди. – Найф подмигнула мне.
Пока я виляла между вешалками, скамейками и людьми, ребра грозили треснуть под весом моих секретов. Потерев ладонью грудь, я вышла в коридор.
И врезалась прямиком в Брегана. Он был одет в полный старинный иакунский костюм: желтая рубаха с распущенными у горла шнурками, короткие рукава обнажают бицепсы, темные штаны облегают изгибы ног. Глаза подведены углем для большей выразительности.
– Как раз тебя ищу, – соврала я.
– Принимающий офицер…
– Не здесь. – Я завела его за кулисы через занавешенную дверь.
– Принимающий офицер согласился дать показания после выступления, – торопливо отчитался он. – Ты где была ночью?
– Надо было кое-что проверить. – Я проследила за комиссаром от театра до полицейского участка, чтобы запомнить его голос и манеры. Найдя и спрятав подходящий костюм, я легла спать на скамье в главном зале. Если бы пошла в подвал, Бреган бы завалил меня вопросами. По крайней мере теперь, за два часа до премьеры, он уже ничего не мог поделать с правдой. – Комиссар даст показания против Хулея, – сказала я.
– Комиссар? – Его глаза заметались по моему лицу. – Это как?
Я заготовила целую речь о том, как комиссар пожалел о своем решении поддержать президента, что не думал, что во взрыве пострадают невинные, что хотел искупить вину. Но ложь спуталась комком на языке и отказывалась выходить.
– Потом объясню, – сказала я. – Он будет за кулисами после финала, вместе с офицером.
Как только Бреган расслабился, мне стало тошно.
– Кажется, может сработать, – выдохнул он.
– Сработает. Иди найди Тэза, ты был ему зачем-то нужен.
Когда он ушел достаточно далеко, я нашла костюм комиссара там, где спрятала – между стеной и домиком ведьмы, где его никто не заметит, а я смогу быстро переодеться после последнего поклона. Я стиснула ткань в руках, подождала, пока они перестанут дрожать. Все было готово.
Время пролетело, как в тумане.
И вот Мезуя скомандовала нам занять наши места.
В темноте закулисья я притормозила, взяла себя в руки, помяла ладони костяшками пальцев. Храм дрожал от такого громкого гула, что я едва слышала собственное дыхание. По словам Жака, все места были заняты, а некоторые зрители и вовсе стояли.
– Готова? – сказал Бреган мне на ухо.
Я подскочила, потом расслабилась, когда он положил подбородок мне на макушку. От него пахло мылом и маслом для макияжа. В его объятиях мои колени перестали дрожать. Земля перестала качаться. Я была готова. Ко всему.
– Пойдем разобьем им сердца, – сказал он и, поцеловав меня напоследок, растворился в тенях.
Я пробралась за задним занавесом, вскарабкалась на декорацию скалы. Пока я аккуратно раскладывала юбки, огни в зале за главным занавесом погасли. В театре повисла шелестящая тишина. Ботинки Хулея застучали по сцене. Вспыхнул прожектор, и мне стало видно его отполированные каблуки. Он пустился в красивую поэтическую речь о спектакле, кампании, Томе Дрейфи. Зрители хлопали и улюлюкали, пока он плел свою ложь из золотых нитей.
Скоро уже никто не станет ему аплодировать.
Речь подошла к концу, снова стукнули каблуки, в храме стало темно. Пульс грохотал в ушах. Главный занавес распахнулся с хорошо смазанной легкостью, вспыхнул ряд ламп у сцены, и передо мной открылось целое море лиц, заполонившее каждый уголок помещения. Тысячи глаз, и все смотрели на меня. Сосредоточившись на пустой точке вдали, я запахнула великоватый свитер Найф, ежась от несуществующего ветра.
И позволила Инсее унести меня прочь.
Подглядывать сквозь занавес было строго запрещено. Если бы Мезуя заметила, оторвала бы ему уши, но Бреган не мог удержаться. Фирин была невероятна.
Сквозь крошечную щелочку он смотрел, как она просыпается посреди сцены, выпив неправильное зелье. Оркестр завел мелодию, похожую на разбивающиеся о берег волны, и она привстала над искусственным пляжем, озираясь в поисках Куна.
Ее подбородок дрогнул, глаза широко распахнулись, и дрожь пробежала по всему ее телу, когда она, спотыкаясь, вскочила на ноги. Найф, капитан пиратов, вышла к ней, сообщая, что она больше не в родной стране. Ее страны еще даже не существовало. Она оказалась на двести лет в прошлом.
Проступающий на ее лице ужас был идеальным. То, как лег на плечи вес, как надломился голос. Когда ее начало трясти, Бреган почувствовал это: потребность вылезти прочь из кожи, бросить этот разваливающийся на части мир, сбежать от осознания, что все это его вина. Так он чувствовал себя тогда в больнице, после взрыва.
Той ночью на крыше Фирин расколола свою броню, но теперь, казалось, она шагнула вперед из обломков, обнажая себя всему миру.
– Что бы вы там с ней ни делали, это сработало. – Рядом с ним появилась Шури.
Когда Фирин с душераздирающим всхлипом рухнула на колени, Бреган вспомнил, что это была единственная сцена, которую они не репетировали вместе. Интересно, откуда она черпала эту вину. Может, он мог бы спросить ее об этом вечером, когда все закончится. Он даже поверил, что на этот раз она может ему ответить.
Глядя против света, Бреган не мог разглядеть барона Хулея, сидящего на балконе. Но мог представить себе его улыбающимся от уха до уха, уверенным, что он покорил весь мир. Каждый выход охраняли полицейские. Комиссара среди них не было.
Показаний от комиссара Бреган никак не ожидал. Тот помог взорвать митинг, скрыл подброшенное оружие, украл взрывчатку. Он был замешан во всем этом не меньше Хулея, так что обличить барона значило обличить самого себя. Может, он и правда раскаялся, а может, просто почуял, куда ветер дует, и решил попытаться спасти свою шкуру.
«Я не могу позволить себе идеализм», – услышал он голос Аддима.
Так или иначе, Бреган мог лишь молиться, что Фирин была уверена. Очень скоро все должно было проясниться.
Я расколола свою душу на части.
Спектакль нес меня, словно бурное течение. Танец первой любви, приключение с пиратами, падение в бездонную пучину отчаяния. Воспоминания хлестали сквозь меня в Инсею – не столько открытая рана, сколько скрытое пламя, наконец-то получившее воздух. Границы таяли: я не знала, где заканчиваюсь я и где начинается она.
Я забыла о зрителях.
Забыла о Хулее.
Секунды превращались в минуты, в часы, и вот внезапно я уже стояла на краю той же самой скалы в последние моменты истории. Масляные лампы освещали мою бело-красную юбку.
Зрители затаили дыхание.
– И чего ты хочешь? – спросила я Куна.
Бреган взошел на скалу.
– Тебя, – сказал он с той же открытой, пылкой любовью, с какой признался мне после побега из «Рояля». – Только тебя. Рядом со мной, навсегда.
Мы шагнули друг другу навстречу, и его поцелуй был слаще всего на свете, наигранный и реальный одновременно. Его большой палец коснулся моего уха, невидимый для зрителей, и я прижалась к нему, словно могла остаться в этой секунде навечно.
Храм сошел с ума.
Стоячий рабочий партер грохотал. Кричали с балконов. Все здание наполнилось сияющей радостью, такой яркой, что перед ней утихла бы любая буря. Даже когда погасли огни, даже когда закрылся занавес и нас поглотила темнота, аплодисменты не стихали. Я не слышала собственного смеха.
Бреган поцеловал меня снова, сливаясь со мной вместе, и во мне больше не было страха перед грядущим. Все казалось возможным. Даже падение Хулея.
Бреган помог мне спуститься со скалы на ощупь. От восторга у меня кружилась голова, и, шагнув на сцену, я врезалась в пиратский корабль. Что-то острое зацепилось за свитер Найф, укололо кожу, и я дернулась, чтобы освободиться.
Мы вышли в центр сцены, и вся труппа обступила нас темной волной. Распахнулся занавес, и мы опустились в поклоне, как одно целое. Все, кто еще сидел, вскочили на ноги. Хулей начал спускаться с балкона, чтобы дать финальную речь.
Время пришло. Надо было идти за кулисы. Переодеться.
Я потянулась за рукой Брегана, чтобы поклониться еще раз…
Мои пальцы схватили воздух.
Вся кровь отхлынула от его лица, ставшего бледнее луны. Не мигая, он смотрел на мою руку.
На рукав, который я только что порвала.
На шрам нодтакта, блестящий в свете ламп.