– Так, остановись, – в очередной раз сказала Мезуя. Она сидела, откинувшись на спинку первой скамьи и крепко обхватив себя руками, словно пытаясь сдержать в себе все, что хотелось сказать. Сценарий лежал у ее ног.
Я репетировала сцену из финала «Милого зимнего вечера», решающий момент, в котором Гайдре предстоит сыграть на пианино для самой королевы и ей становится так страшно, что она едва попадает по клавишам. Мы сидели над этой сценой уже несколько часов, и Мезуя отвергала все мои попытки. Нервы были на пределе. Я не могла понять, что я делаю не так.
За завтраком она сказала, что пойдет в город, встречаться со спонсорами, но вместо этого все утро провела, занимаясь со мной. Какие шансы она упускала только потому, что я никак не могла освоить эту сцену?
Она вздохнула:
– Я должна тебе поверить. Попробуй еще раз, не так драматично. Гайдра не спектакль перед отцом разыгрывает, не притворяется, что боится. Ей правда страшно.
Игнорируя взгляды других членов труппы, оценивающие, наблюдающие, выжидающие, я встряхнула руки. Может, воспоминания вредной, нервной девчонки из управляющего класса, на которые я опиралась, тут не подходили. Если ей нужен был страх, я могла попробовать взять воспоминание со своей самой первой работы – об ужасе того рабочего, которого арестовали ставы.
Брать эмоции из воспоминаний – просто и знакомо, как надеть старое пальто. Два вздоха, и по венам хлынул адреналин.
– Прошу, отец, – произнесла я хрипло, отчаянно, – ты не понимаешь. Словно… словно чем дольше я играю, тем больше в моих пальцах п-паники.
– Ладно, ладно. – Мезуя взмахнула рукой. – Страх хороший, но теперь его слишком много. Ее же не похищают.
Я резко втянула воздух через нос, потом заметила Брегана. Он развалился на одной из задних скамей, наблюдая за мной с безэмоциональным, нечитабельным выражением лица, от которого мне захотелось уменьшиться и убежать со сцены.
– Можем взять перерыв? – спросила я.
Мезуя посмотрела на часы:
– Хорошо. Подумай об эмоциях Гайдры. Поделай упражнения, о которых мы говорили. Завтра утром продолжим.
Когда я подошла к Брегану, он сидел, закинув ступню на колено второй ноги, а руку за спинку скамьи, но выглядел при этом совершенно не расслабленным.
– Мезуя сегодня со спонсорами встречается, – сказала я. – Не знаешь с кем? – Директора уже и след простыл.
– А чего у нее самой не спросишь? – Даже голос у него был сжатый.
– Спрашивала, она сказала мне не лезть.
– Тогда не лезь.
Меня не должно было так задевать то, что он не подпускал меня близко. Радоваться надо было. Опасно было сближаться, пока он работал на барона Хулея. Все это к лучшему. Но порой что-то в его лице менялось, и я замечала проблеск того обожания, которым он когда-то осыпал меня, и сложно было сдержать обиду, когда оно исчезало вновь.
– Что такое? – спросила я.
Он подцепил пальцем край носка на поднятой ноге.
– Ничего. Тебе бы на Гайдре сосредоточиться. Какая разница, кто придет, если у тебя не получится хорошо выступить.
Я наморщила нос:
– Какая разница, как я выступлю, если правильные люди не придут.
– Мезуя разберется со спонсорами. А вот свою роль сделать лучше можешь только ты.
– Мезуя вчера сказала, что со мной все нормально. Только эта вот…
– «Нормально» на языке Мезуи значит «ну, это не то, чего я хотела, но сейчас некогда придираться».
– Как бы ты тогда это сыграл? – огрызнулась я.
Он окинул меня взглядом, потом пришел к какому-то решению.
– Я тебе покажу, но сначала дай посмотреть на твою версию еще раз. – Он оглядел зал, в котором все еще было немало членов труппы, и кивком показал на лестницу на колокольню.
Я замешкалась. Да, мне нужна была помощь, но оставаться наедине было рискованно.
– А у тебя разве работы нет?
– Все равно ничего сделать не могу, пока президент не вернется.
– Откуда?
– Не уходи от темы, – сказал он, уходя от темы.
Хотелось продолжать спрашивать, хотя бы чтобы понять, с чего у него такое дурное настроение, но чем меньше вопросов задавала я, тем меньше шансов у него было спросить что-то в ответ.
– Ладно.
На плоской, квадратной крыше колокольни, перед единственным хмурым зрителем и под таким же хмурым небом я в сотый раз отыграла сцену, на этот раз попытавшись изобразить страх того рабочего, но послабее, как предлагала Мезуя. И все равно что-то было не так.
– Прошу, не заставляй меня, – закончила я дрожащим голосом слезную мольбу Гайдры.
Бреган откинулся назад, опираясь на ладонь, и закрыл глаза от позднего пасмурного света локтем.
– Ты слишком поверхностно играешь. Эмоция получается зажатой.
Я застонала. Он звучал прямо как Мезуя.
– Те сцены, которые легко получаются, как ты к ним подходишь? – спросил он.
– Не знаю.
– Как насчет «Куна и Инсеи»? Тебе раньше нравилась сцена их первой встречи. К ней ты подходила как?
Сердце сбилось с ритма, расплескивая повсюду раскаленные воспоминания. Столько часов, проведенных за его любимой, «проклятой, невозможной» пьесой. Я знала все строчки наизусть, но то было другое время. Я даже не знала, был ли у меня тогда какой-то подход.
– Давай сыграем, – выпалила я. – Ту сцену из «Куна и Инсеи». – Если у меня и сейчас она получится хорошо, может, я смогла бы разобраться, что не так с Гайдрой.
Бреган уставился на меня, все еще под властью того, что его там так беспокоило. Потом вздохнул и поднялся на ноги. Темно-рыжие кудри ярким контрастом проступали на сером небе.
Я крутанулась на месте, легко вспоминая строчки.
– Ну должно же в этой жизни быть что-то, кроме долга, – произнесла я, превращаясь в Инсею, страдающую о своем наследном положении. – Ну за что мне все эти мечты и желания, если им не положено идти навстречу?
– О чем остается мечтать герцогине?
Я развернулась – как и положено Инсее, ошарашенной, что ее подслушали, – но в мою грудь ударило настоящее удивление, потому что акцент Брегана стал четче. Его ледяная раздражительность исчезла, и он оттаял в мальчишку-конюха с чудесными мечтами в глазах.
– Прошу прощения? – ахнула я. – Вы кто такой?
Он поприветствовал меня наклоном воображаемой шляпы.
– Всего лишь Кун, миледи. Конюх в вашем особняке. – Он замер на уважительном расстоянии, стуча пальцами по ноге. – Что стряслось? Если мне позволено спросить.
Я выпрямилась.
– Мир так несправедлив. Нам всем предписаны роли, мы связаны правилами, и никто никогда не спросит, чего хотим мы сами, чего жаждут наши сердца.
– Вечная проблема.
– Что вы хотите этим сказать? – Наклонив голову, я шагнула вбок.
Он качнулся в противоположную сторону, вторя мне, и вот мы уже ходили кругами друг вокруг друга.
– Стенания о положении – самые простые из стенаний. Но правила лишь правила и существуют по одной причине. – Он шагнул ближе.
– И какова же причина?
– Чтобы быть нарушенными. – Его лицо расцвело в улыбке, ярче солнца, шаловливее ребенка. Она пронзила меня, словно нож.
– Вы так не думаете. – Неясно было, это мое сердце колотится так бешено или Инсеи.
– Еще как думаю. И я клянусь вам, миледи, я нарушу все правила мира. Я не позволю ему помешать мне стать тем, кем мне положено быть.
– Это кем же?
– Я пока не решил.
Мы в шаге друг от друга.
– Завидую, – вздохнула я, – вашей возможности выбирать.
Одним движением он сократил остаток расстояния между нами. Он смотрел на меня так, словно я была закатом или произведением искусства, и по моей шее пробежала волна жара, которая в роль не входила. Я боялась моргнуть. Став Куном и Инсеей, мы как-то смогли вернуть ненадолго то самое лето, и я хотела остаться в нем навсегда.
– Вы тоже вольны выбирать, – прошептал он.
– Не знаю, верю ли я в это.
– Ну что же, – сказал он так тихо, что не расслышал бы ни один зритель, – выберете ли вы хотя бы снова встретиться со мной?
– Да.
Наше дыхание смешалось, он прикрыл глаза, и меня охватило пламя. Казалось, сама земля под ногами наклонилась, толкая меня к нему, и я знала, без сомнения знала, что это конец. Я не могла себя остановить. Но тут, сделав резкий глубокий вдох, он шагнул назад и забрал с собой все тепло.
– Видишь? – Он развернулся на каблуках, снова покрываясь серыми красками, словно его этот момент и вовсе не тронул.
Я покачнулась:
– Бреган…
– Вот это было по-настоящему.
– Это совсем другое, – сказала я, не в силах даже скрыть дрожь в голосе.
– Да нет, то же. К чему ты обращалась? К какому воспоминанию?
Я моргнула, и перед глазами встал тот вечер, когда я встретила его. Любопытный рабочий мальчишка на крыше «Рояля».
Его губы тронула легкая улыбка.
– Так и думал. Сцена из «Куна и Инсеи» дается тебе легко, потому что ты полагаешься на настоящую эмоцию. Ты полностью сочувствуешь Инсее. Надо только придумать, как так же сделать с Гайдрой. Что она чувствует в этой сцене?
– Страх, – в очередной раз ответила я. Мне не особенно хотелось повторять наш с Мезуей спор.
– И чего она боится?
– Боится, что провалит концерт.
– Звучишь не очень-то уверенно.
– Честно говоря, я ее не понимаю. Она отлично играет, так о чем волноваться?
Он рассмеялся, но от этого звука у меня лишь заныли зубы.
– Вот в чем твоя проблема. Видно, что ты не понимаешь. Почему она боится?
– Не хочет провалиться.
– Почему?
– Потому что, если не получится, ее родители будут расстроены.
– И почему она так думает?
Я вскинула руки:
– Потому что они так себя с ней ведут?
– Именно. – За три широких шага он снова оказался передо мной. Над нашими головами солнце силилось вырваться из облаков. – А теперь вспомни, когда ты последний раз боялась потерять кого-то, потому что у тебя что-то пошло не так.
Нависший надо мной на кухне Рестув.
– Вот. То, о чем ты сейчас подумала. Это оно.
Я резко отвернулась:
– Нет.
– Ну должно же быть хоть одно воспоминание, на которое можно опереться. Может, что-нибудь с отцом?
Перед глазами потемнело, затем вспыхнуло красным.
– Ты ничего не знаешь о моем отце.
– Ну конечно же не знаю. И кто в этом виноват?
Я отшатнулась.
– Что, прости?
– Ты прячешься, Фирин, – сказал он так близко, что мне пришлось поднять взгляд. – И пока ты прячешься от самой себя, сцена тебе не подчинится.
Тело прошило болью.
– Тебе-то откуда знать? Тебя вечно здесь нет.
– Думаешь, я не заметил? Все твои полуправды и недосказанности. Да и не только твои.
Издевательство какое-то. Я не заслужила, чтобы на мне срывали злость, досаду или что там у него было. И вообще он был неправ. Не было в моих воспоминаниях ничего, подходящего Гайдре. Родители ее любили. Поддерживали ее, подталкивали достигать новых высот, вот и все их преступление. А ее самым страшным проступком было перепутать ноты на пианино. Как я должна была этому сочувствовать? Колени начали подкашиваться, так что я рывком открыла люк.
– Святые, да что толку? – Бреган вцепился в свои волосы. – Ты же явно не хочешь мне открываться. Не знаю, зачем я пытаюсь вообще.
– А я тебя и не просила, – огрызнулась я и спрыгнула к колоколу.
– Фирин, постой!
Его слова отдавались эхом, но я уже слезла во второй люк и обратно в храм. Когда я выбежала в главный зал, следуя на кухню за запахом ужина, меня всю трясло. Потому что, несмотря на прошедшие годы и все недосказанное, я его знала. Я точно знала, в чем его проблема, почему он избегал меня, почему был так расстроен… почему перестал быть тем мальчишкой, которого знала я.
Бреган всегда боялся потерять тех, кого любил: мать, меня, театр. Да и как не бояться, когда ставы убивали дорогих ему людей каждый день. Тогда, когда он потерял меня, Эсмаи, отца и бесчисленное количество других, страх его парализовал, и теперь он боялся перестать бояться, боялся снова открыть свое сердце, потому что ему было до ужаса жутко, что это самое сердце просто разобьют опять.
Проблема была в том, что я даже не могла обещать ему обратного.
Я прошла половину кухни, прежде чем осознать, что труппа собралась вокруг кого-то сидящего за столом. Сердце в груди замерло.
– Вота, смотри кто вернулся! – радостно взвизгнула Найф.
– Шури? – спросил из-за моей спины Бреган.