Карманные часы отца тикали на столике кафе. Вытянув шею, я попыталась рассмотреть время, но с моего ракурса ничего не было видно. Спустя несколько недель наказания тишиной я проснулась утром и была встречена мистером Финвейнтом. И он впервые взял меня с собой в Округ управляющих без какой-либо причины. Это не было работой. Мы не отмечали победу. Мы просто… пили чай.
Золото барона Хулея так и лежало под половицами.
И мы так и не поговорили об этом.
Я была уверена, что что-то пошло не так. А как еще было объяснить, что мы до сих пор не перемахнули на ту сторону моря или скрытное поведение отца?
Со всех сторон доносился стук блюдечек. Отец, хмурясь, перевернул страницу «Ставского наблюдателя». Я отрезала себе кусочек сахарной булочки, стиснув в зубах вопросы. Было ли это попыткой извиниться за несколько недель молчания? Потому что в таком случае я бы лучше провела время с Бреганом.
Уже несколько недель я сбегала из дома, чтобы увидеться с ним. Он не водил меня снова в театр и не представлял меня никому, кроме Эсмаи, но мы проводили целые дни, разыгрывая сценки и целуясь на крышах, словно проживая свою собственную версию «Куна и Инсеи».
Отец не замечал моих исчезновений.
За столик у окна, виднеющийся из-за его спины, села молодая пара управляющих, сцепив руки в замок возле чашек. Я отвлеклась от своего недовольства, наблюдая, как они упиваются друг другом, касаясь друг друга скромно, как у управляющих было принято выказывать близость: провести большим пальцем по костяшкам руки, понимающе улыбнуться, поцеловать в висок. Я представила, как Бреган целует контур моего уха, и меня пробрало дрожью.
– Рад, что ты голодная.
Я резко выпрямилась:
– Что?
Мистер Финвейнт напротив меня сложил газету.
– Ты не съела ужин.
Я чуть не выронила вилку. Вчера меня накормила Эсмаи, и я совершенно забыла проверить, что мне оставил отец.
Затолкав удивление куда поглубже, я прикрыла все маской Афины:
– Мне было нехорошо.
– Да? – Он поднес кусок булочки к губам.
Я не отвела глаз. Откуда ему было знать, правда ли я болела. С той самой работы с бароном он почти не появлялся дома. Мои ладони под столом начали трястись.
– Ну, я рад, что к тебе вернулся аппетит.
– Как прошел твой ужин с бароном? – вырвалось у меня.
Улыбка отца стала натянутее.
– Неплохо. В «У Атцуи» заметно усовершенствовали меню.
– Барон же кунсииец, так? – Я наклонилась вперед, чувствуя непривычный жар в венах. На людях он бы меня наказывать не стал, но это еще не значило, что мне не досталось бы потом. Но я все равно добавила: – Слышала, там чудесный климат в это время года. Может, нам стоит съездить? Денег у нас хватает.
Отец сверкнул глазами. Опустил вилку.
– Нам пора. У меня этим вечером встреча. – Он встал.
Может, мне было положено испугаться, но страха не было.
В руку вжался спрятанный в рукаве нож, тот самый, которым я ударила ставского солдата. По позвоночнику пробежал холодок.
– Нам нужно поговорить, – сказала я, не поднимаясь с места.
Схватив меня за руку, он рывком поставил меня на ноги.
– Ну же, не надо сцен, милая, – пробормотал он, уводя меня сквозь очередь покупателей, прочь от недоеденных дорогущих булочек.
Стоило нам подойти к двери кафе, как она распахнулась и проход наполнился чернотой. Мы с отцом уставились на нодтакта в черной коже: того же бородатого мужчину с кривым шрамом, который проверял наши документы в деле с бароном Хулеем. Сахарная булочка встала у меня поперек горла.
– А. – Губы мужчины изогнулись. – Отан Финвейнт, так?
Сердце замерло. Он запомнил поддельное имя отца?
– Приветствую, – сказал отец, впиваясь пальцами в мое плечо.
– Слышал, что найду вас здесь, – сказал нодтакт. – Можем поговорить?
Отцовские пальцы грозили оставить на мне синяки. Когда он бросил взгляд на меня, за вежливой улыбкой мистера Финвейнта блестело что-то пугающее. Отец никогда не позволял своим настоящим эмоциям пробиться на поверхность, но на долю секунды из него выплеснулось что-то незнакомое. Острое, болезненное. От этого кровь застыла в жилах.
– Ну конечно, – сказал он. – Иди домой, Афина, тебе на уроки пора.
– Но…
– Сейчас же.
Как только его пальцы разжались, исчезли и какие-либо следы его нервов. Он дружелюбно показал нодтакту на улицу и спросил его о какой-то повседневной бессмыслице, выходя следом. Я направилась в противоположную от них сторону, раздираемая эмоциями изнутри. На краю площади я замерла и бросила взгляд назад. Отец с нодтактом испарились.
До дома я бежала.
Оказавшись в квартире, заперла дверь и начала метаться по комнате. Дважды проверила тайник. Оба раза количество оставалось тем же.
Пятьдесят слитков золота.
Что случится, если нодтакты арестуют отца? Придут ли они в наш дом? Я уставилась на золото. Можно было взять его, купить билет, сбежать одной, испариться, пока нодтакты еще не узнали, где меня искать. Так и стоило сделать.
Но я не могла заставить себя поднять сумку.
У нодтакта были какие-то вопросы. Это еще не значило, что отца арестовали. А если все-таки арестовали? Что им было известно? Могли ли они узнать о нашей иллюзии? Это казалось нереальным, если только, конечно, отца не застали в момент превращения. Разнюхали ли они о наших кражах?
Даже если так, отец бы меня не сдал. Ни за что.
Солнце опустилось к закату, затем село.
Придвинув стул к кухонному окну, я смотрела на улицы у канала, высматривая либо отца, либо нодтактов, но никто так и не появился.
Спустя некоторое время одна из работниц борделя по соседству зашла в переулок сразу под моим окном. Спустя пару минут появился и ее любовник. Они сплелись вместе, и я смотрела, уже далеко не в первый раз, как он развязывает ленты ее платья и целует ее ключицы и ниже, вызывая стоны.
Я прикусила щеку. Если бы отец не вернулся, может, я могла бы пожить у Брегана. Делов-то, перестать воровать и придерживаться истории с Вотой. Пока отец не расскажет обо мне ставам, я буду в безопасности, так ведь?
В небе появилась луна. Затем погасла.
И тут дверь содрогнулась, как будто в нее ударили осадным орудием.
Я упала со стула, спросонья ударившись подбородком о подоконник. Горизонт отсвечивал фиолетовым, предвещая рассвет. Кто-то снова постучал, и я вспомнила об отце – и о нодтакте. Сердце ушло в пятки.
– Открывай! – взревел голос.
Знакомый голос. Рестув. Один из образов отца. Колени затряслись.
– Впусти меня!
Я открыла замок, дрожа с ног до головы. Рестув был беспощадным ставским солдатом и появлялся только тогда, когда я в чем-то жутко провинилась. С чего отцу было надевать его сейчас? Пришлось ли ему превратиться в Рестува, чтобы спасти нас обоих?
Когда я открыла засов, дверь распахнулась. Отец вошел внутрь в полном ставском обмундировании, выше двух метров ростом.
– Сядь! – приказал он.
Я подчинилась.
Он налил себе стакан виски и швырнул что-то на стол. Тряпка с засохшей кровью. Нет, не тряпка. Мое платье. Рабочее платье, которое я надела, когда первый раз выбралась на встречу с Бреганом. Платье, измазанное в крови ставского солдата. Платье, которое я выбросила в мусорку борделя.
– Это я нашел несколько недель назад, но до этого момента не знал, что оно значит.
Я не могла дышать.
– Ты чем думала вообще? – прорычал он так низко и неровно, что слова было едва слышно. – Ты ударила ставского солдата ножом?
Я поежилась:
– Он напал на меня.
При чем тут был нодтакт в кафе?
Рестув выпучил глаза:
– Ночью, в рабочем районе и со своим родным проклятым лицом? У них есть твой портрет, Фирин. Он тебя подробно описал. Вплоть до родинки на щеке. – Он взмахнул стаканом. – Куда тебя понесло? Посмотреть на проклятую «Дебютантку»?
Он не знал о Брегане.
Осознание накрыло меня, словно штиль посреди океана, наполняя тело спокойствием. Когда я ответила, моя полуправда была твердой.
– Ты меня вышвырнул из дела с бароном, так что да, я пошла посмотреть «Дебютантку» сама.
– Надеюсь, она того стоила, – прорычал он. – Все твои образы на свалку. Никаких больше работ, никаких больше авантюр.
– Ну и ладно, у нас же есть теперь деньги, нет? Нам больше не нужно всем этим заниматься.
Отец замер.
– Ставы знают тебя в лицо, Фирин.
– И что? – Я повысила голос. Ставы уже несколько недель как знали мое лицо, и что-то ничего не случилось. – Я думала, мы собирались уехать. Когда ты вообще собирался мне…
Он грохнул стаканом о стол, и алкоголь выплеснулся на деревянную столешницу и мне на рукав.
– Ты все испортила. – Он наклонился ближе, сжимая стакан до побелевших костяшек, а второй рукой схватив спинку моего стула. Я перешла черту. Но мой страх зашипел, словно капли воды на раскаленных углях, и испарился, не успев заняться.
Всю жизнь у меня не было никого, кроме отца. Но теперь это изменилось. Осознание того, что кто-то еще знает мое имя и лицо – и этому кому-то на меня не наплевать – вырастило сталь в позвоночнике, который устал прогибаться.
– Да что ты? – прорычала я. – А дело точно в ставе, которого я пырнула? Или в деле с бароном, которое ты провалил? А то что-то кажется, ты уже несколько недель как передумал уплывать. Что случилось? Что ты…
Стакан с виски разлетелся о стену.
Я рухнула на пол, закрывая голову руками.
– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! – прорычал Рестув, пиная мой стул и опрокидывая его.
Он навис надо мной, пылая пунцовыми щеками.
– Потому что ты мне ничего не рассказываешь! – Я вскочила на ноги, готовая накинуться на него, вытрясти Рестува прочь из его тела, но было уже поздно.
Хлопнула дверь, и он ушел.
Я опустилась на колени, чувствуя, как грохочет в груди. Впившись ногтями в ладони, я резко втянула воздух через нос. Не собиралась рыдать. Не собиралась кататься по полу, как уличная шавка, которую пнули сапогом. Я прожгла взглядом осколки стакана, блестящие на ковре, словно россыпь звезд. Виски стекал по стене над небольшим камином, который мы никогда не зажигали.
Если отцу так хотелось жить в страхе, пожалуйста. Я не собиралась присоединяться к нему.
На трясущихся ногах я вышла из дому. Солнце еще не встало. Каждое очертание Дна было поглощено чернотой. Обняв себя руками, я соскальзывала с крыши на крышу, пока не добралась до рабочего района.
Спустившись по пожарной лестнице квартиры Брегана, я нашла нужное окно и постучала по стеклу. Бреган перевернулся на матрасе, заметил меня и скинул с себя потрепанное лоскутное одеяло, на котором мы репетировали на крышах. Покосился на две темные фигуры на матрасе побольше. Его родители медленно и размеренно дышали.
Мастерски тихо открыв окно, Бреган вылез на пожарный ход. Дышать тут же стало легче.
– Фирин? Ты что… плачешь?
– Нет.
– Фирин…
– Пойдем, – сказала я, хватая его за руку.
Я вытащила его на крышу. Мрачно светлеющий горизонт сулил скорую грозу.
Бреган замер на верхней ступеньке, смаргивая сон.
– Фирин, погоди…
Я поймала его вопрос губами. Мы прильнули друг к другу уже знакомым движением, выученным за все украденные моменты последних недель. Когда он наклонился ко мне, я провела ладонями по его спине, запустила пальцы в волосы, потом толкнула его на ступеньку и уселась ему на колени.
Когда его ладони нашли мои бедра, притягивая меня ближе, горло сдавило. Как долго еще он будет мириться с моими полуправдами? Если бы он знал, что я сделала с бароном, что я всю свою жизнь делала с невинными людьми, он бы меня возненавидел. Прогоняя эти мысли, я закрыла глаза и запрокинула голову, обнажая шею. Но его губы не коснулись моей кожи.
Вместо этого он отстранился, тяжело дыша. Воздух был душным и влажным.
– Ты уверена, что все в порядке?
– Да, – прошептала я.
Словами это было не объяснить, но почему-то, несмотря на все, я и правда была в порядке. Один только вид его наполнял меня светом яркого, влажного летнего дня, одновременно притягивая к земле и заставляя парить в облаках. Где-то в глубине себя я знала, что он был единственной причиной, по которой внезапная тишина и отвержение отца не сломали меня.
Я потянулась к завязкам на спине платья. Бреган замер, завороженно глядя, как я дергаю за первую, затем за вторую, распуская их сверху вниз. Когда воротник скользнул вниз, моего обнаженного тела коснулся рассвет. Кожа покрылась мурашками. Взяв его за руку, я медленно положила его ладонь на свои ребра. Еще мгновение единственным звуком этого утра было наше тяжелое дыхание. Потом его мозолистая ладонь скользнула вверх, изучая мои формы, и у меня вырвался легкий вздох.
Его глаза метнулись вверх, ловя мой взгляд. Я улыбнулась.
На следующее утро золото барона исчезло из тайника.