Они двинулись в путь. Шум шагов звучал глухо, почти неслышно — будто сами земля и лес старались смягчить их уход. В небе зажигались первые звёзды, холодные и равнодушные. Одна за другой они вспыхивали на тёмном полотне неба, словно далёкие свидетели происходящего.

Сергей на мгновение остановился, поднял глаза к звёздам и прошептал:

— Прощай, Андрей.

Ветер подхватил его слова и унёс в темноту. А они сели по машинам и поехали дальше — трое выживших, уносящих в сердцах груз утраты и тяжесть новых решений.

Матвея трясло. Мелкая, противная дрожь захватила всё тело — от кончиков пальцев до затылка, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. В висках стучало так яростно, что казалось: ещё миг — и голова взорвётся от боли. Он стиснул зубы, чтобы не закричать, и глухо застонал. С трудом, сантиметр за сантиметром, повернулся на бок.

Он лежал у стены в общей мужской спальне. Здесь всегда было тесно и душно, а сейчас — особенно. Кроватей не было: их перенесли в комнату к женщинам, оставив мужчинам лишь скудный выбор — устраиваться как получится. Кто‑то настелил матрасов, кто‑то разложил одеяла, а кто‑то просто набросал толстых курток и ветровок, превратив их в подобие лежанок.

На одной из таких импровизированных постелей и находился Матвей. Пол под ним был твёрдым, холодным, но он едва ощущал это сквозь валун боли, давивший на череп.

Повернувшись, он зажмурился — яркое солнце, бьющее в открытое окно, резануло по глазам, словно раскалённый нож. Свет пронзил сознание, усиливая пульсацию в висках. Он застонал громче, пытаясь сдвинуться, укрыться от слепящих лучей, но каждое движение отдавалось новой волной мучительной вибрации.

В этот момент он услышал, как тихо щёлкнула дверь. Лёгкие шаги — кто‑то вошёл. Затем раздался шорох: кто‑то аккуратно задвига́л шторы, и наконец — спасительная тень накрыла его лицо. Боль чуть отступила, будто солнце убрало свои когти.

Шаги приблизились. Матвей с трудом приоткрыл глаза — перед ним стояла Елена. Её лицо было бледным от тревоги, а в глазах читалась забота. Она наклонилась, осторожно коснулась его лба прохладной ладонью. Кожа её была мягкой, и это прикосновение на миг принесло облегчение.

— Тебе принести что‑нибудь? — тихо спросила она. Голос звучал мягко, но в нём слышалась напряжённость, будто она боялась, что любое слово может усилить его страдания.

Матвей хотел покачать головой, но даже малейшее движение отозвалось новой вспышкой боли. Он невольно застонал, стискивая зубы так сильно, что челюсти заныли.

Елена тихо цокнула языком, словно ругая саму себя за то, что не догадалась сразу. Поднявшись, она быстро вышла из комнаты.

Через пять минут она вернулась. В руках — стакан с прохладной водой и влажное холодное полотенце. Она осторожно приподняла его голову, поддерживая затылок, и поднесла стакан к губам.

— Пей, — шепнула она.

Матвей с трудом сделал пару глотков. Вода была как благословение — прохладная, чистая, она на миг заглушила пожар в горле. Елена бережно обтёрла его лицо полотенцем, смахивая капли пота, остужая кожу. Каждое её движение было точным, выверенным, будто она делала это сотни раз.

Потом она снова ушла. Матвей закрыл глаза, чувствуя, как боль понемногу отступает, оставляя после себя лишь тяжёлую, гудящую усталость.

Она вернулась через час. В руках — кружка с тёплым бульоном. Запах мяса и овощей пробился сквозь туман в его голове, пробуждая забытое ощущение голода.

— Нужно выпить бульон, — сказала она твёрдо, но без нажима. — Это поможет.

Она осторожно приподняла его, поднесла кружку к губам. Матвей сделал несколько глотков — бульон был нежным, почти ласковым, он согревал изнутри, возвращая крупицы сил.

Елена положила на его лоб холодный компресс — ткань, смоченную в прохладной воде. Прикосновение было как глоток свежего воздуха. Боль в висках понемногу утихала, превращаясь в глухое, но терпимое пульсирование.

Матвей закрыл глаза. Сознание начало расплываться, утягивая его в полудрёму. Последнее, что он почувствовал, — её руку на своём плече, лёгкое, почти невесомое прикосновение, будто она хотела убедиться, что с ним всё в порядке.

И тогда он наконец расслабился. Боль отступала, а сон окутывал его мягким, спасительным покрывалом.

___________

Когда Матвей проснулся, в комнате уже была глухая, плотная темнота — тот особый предрассветный мрак, когда ночь ещё не отступила, но и утро не наступило. Лишь тонкая щель приоткрытой двери пропускала из коридора бледный луч света от светильника — тусклый, почти призрачный, он рисовал на полу неровную жёлтую полосу.

Матвей осторожно приподнял голову, затаив дыхание. Каждый мускул напрягся в ожидании: вот‑вот височная боль взорвётся новой волной, расколет череп на части. Но — удивительно — пульсация в голове стала тише, превратилась в глухое, но терпимое эхо прежней муки.

Он коснулся лба — полотенце всё ещё было влажным и приятно прохладным. Кто‑то недавно сменил его, не потревожив сон. Матвей медленно оглядел комнату. Пусто. Никого. Только силуэты импровизированных лежанок, груды одеял и курток, едва различимые в полумраке.

Откуда‑то издалека, будто сквозь толщу воды, доносились приглушённые голоса. Он напряг слух, пытаясь разобрать слова.

Сначала — низкий, сдержанный голос Максима. Что‑то неразборчивое, словно он говорил, не поднимая головы.

— О, боже! — резко вырвался возглас Елены. В нём слышалась смесь ужаса и отчаяния.

Потом — другие голоса, наплывающие волнами:

— Какой ужас! — это Светлана. Её обычно твёрдый, уверенный тон дрогнул, рассыпался на осколки.

Затем что-то тихо сказал Иваныч, он не расслышал.

— Да, мы его похоронили, — голос Максима прозвучал чётко, холодно, без эмоций.

Матвей замер. Время остановилось. В голове зазвучало, как на повторе: «Кого похоронили? Кого, блять, похоронили?»

Страх накрыл его с такой силой, что боль в висках разом отступила, растворилась в океане ледяного ужаса. Он собрал остатки сил, медленно поднялся. Полотенце с тихим шлепком упало на пол. Он не заметил, переступил через него и, шатаясь, двинулся на звук голосов.

Коридор казался бесконечным. Стены плыли перед глазами, ноги подкашивались, но он шёл, цепляясь за шероховатую поверхность стен, оставляя на ней влажные следы ладоней.

В общей комнате горел неяркий свет — пара светильников и тусклая лампа на столе. Все собрались там: женщины стояли спиной к дверям посреди комнаты, мужчины — напротив, кто-то сидел на диване, кто-то стоял рядом. В воздухе витал запах пота, лекарств и чего‑то ещё — горького, тревожного.

Матвей остановился в дверях, вцепившись в дверную колоду так, что пальцы побелели.

— Кого… кого похоронили? — сиплым, надтреснутым голосом едва выговорил он, обводя всех безумным, испуганным взглядом.

Женщины резко обернулись. На их лицах отразилось изумление — видимо, они не ожидали, что он встанет и придёт сюда. Елена шагнула вперёд, но остановилась, не зная, что сказать.

Максим, сидевший в кресле, поднял голову. Его глаза были красными от усталости, а на виске пульсировала вена. Он медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, произнёс:

— Андрея… Андрея похоронили…

Матвей пошатнулся. Сердце, замершее в ожидании ответа, вдруг забилось с бешеной силой, словно пыталось вырваться из груди. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли тёмные пятна.

— А… а Денис где? — выдавил он, с трудом разжимая губы.

Все переглянулись. В их взглядах читалась неловкость, смешанная с тревогой. Никто не хотел отвечать, но молчание становилось невыносимым.

Сергей, стоявший у стены, нахмурился, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть воспоминания, и тихо, почти шёпотом, ответил:

— Денис ушёл. С Димоном. Убивать маньяка.

Слова ударили, как молот. Матвей почувствовал, как мир вокруг рушится, рассыпается на осколки. В глазах потемнело, ноги подкосились. Он попытался ухватиться за дверь, но пальцы скользнули по гладкой поверхности.

Последнее, что он увидел, — испуганные лица товарищей, размытые, как в тумане. Потом — пустота.

Он упал, теряя сознание, с глухим стуком ударившись о пол.

Дмитрия разбудил Денис. В воздухе витала прохлада, предвещающая скорый вечер. Дмитрий потянулся, прогоняя остатки сна, и сонно взглянул на Дениса.

— Ну что там? — зевнул он, потирая лицо ладонями, чтобы немного взбодриться. В глазах ещё читалась усталость, будто он не спал несколько суток.

— Да ничего интересного, — отозвался Денис. Его взгляд был сосредоточен, будто он всё ещё наблюдал за происходящим за пределами их укрытия. — Те, что уезжали с утра, вернулись. Перетаскивали какие-то ящики из машин — тяжёлые, судя по тому, как они кряхтели. Ящики тёмные, запечатанные, ни одной надписи не разглядел. Может, оружие, а может, что похуже…

Он сделал паузу, почесал затылок и продолжил:

— Двое на воротах сменились через три часа, как по расписанию. Тот, что у входа, так и стоит — ни на шаг не отходит. Курит каждые десять минут, бросает окурки прямо на землю. Нервничает, похоже.

Дмитрий кивнул, задумчиво побарабанив пальцами по колену. Его взгляд стал жёстким, сосредоточенным.

— Мясник не появлялся? — снова спросил он, не скрывая тревоги в голосе.

— Нет, — покачал головой Денис. — Ни единой души, которая подошла бы под твой портрет. Либо прячется хорошо, либо его здесь вообще нет.

Дмитрий нахмурился, словно взвешивая варианты. Молчание повисло в воздухе, наполненное напряжением. Наконец, он кивнул, будто принял какое-то решение.

— Ясно. Ладно, хватит пока наблюдать. Давай поедим. И будешь отдыхать.

Денис вздохнул, но спорить не стал. Он подтянул к себе потрёпанный рюкзак, порылся в нём и достал припасы: банку тушёнки с чуть помятой этикеткой, пачку сухарей, покрытых крошками, и пару консервов в жестяных банках.

— Ну что, устроим пир? — попытался пошутить он, но улыбка вышла натянутой. — Только не жди деликатесов — всё, что осталось.

Дмитрий хмыкнул, но ничего не ответил. Он помог Денису разложить нехитрую еду на старом одеяле, служившем им импровизированным столом. Тушёнка источала тёплый мясной аромат, смешиваясь с запахом пыли и сырости, пропитавшими их укрытие. Сухари хрустели на зубах, а консервы оказались неожиданно вкусными — солёные овощи с пряностями напомнили Дмитрию о доме.

Пока они ели, в воздухе витало молчаливое напряжение. Оба понимали: впереди ещё долгая ночь, полная неизвестности и опасностей. Но сейчас, в эти короткие минуты передышки, можно было позволить себе немного расслабиться — прежде чем реальность вновь напомнит о себе.

Карина ходила по дому, не зная, чем себя занять. Её шаги эхом отдавались в пустых комнатах, а взгляд бесцельно скользил по знакомым предметам, которые вдруг потеряли для неё всякий смысл. Кино больше не прельщало — экран казался ей насмешкой, пустой иллюзией, далёкой от той реальности, что сжимала сердце ледяными пальцами. Мысли были далеко, там, где отец. Она не могла сосредоточиться ни на фильмах, ни на книгах — буквы расплывались перед глазами, сюжеты терялись, как миражи в пустыне.

Повседневную работу делала механически: протирала пыль, развешивала бельё, помогала готовить ужин — всё это происходило будто не с ней, а с кем-то другим. Движения стали автоматическими, лишёнными души. Время текло медленно, тягуче, как патока, каждая минута казалась вечностью. Часы на стене тикали раздражающе громко, будто отсчитывали секунды до чего-то страшного.

После того как вернулся Максим с командой и рассказал о случившемся с Андреем, тревога только усилилась. Слова Максима эхом звучали в голове, раз за разом возвращая её к ужасной реальности: опасность существует, и она реальна, как никогда. Комната наполнялась тенями воспоминаний, а тишина становилась почти осязаемой, давящей.

Яркие картинки того, что может случиться с отцом, мелькали в голове с пугающей регулярностью. Они были такими чёткими, будто кадры из кошмарного фильма, который невозможно выключить.

Вот толпа бродячих набрасывается на него — грязные, страшные лица, сверкающие безумием глаза. Отец отбивается, машет ножом, но их слишком много. Они хватают его за одежду, тянут в разные стороны, его крики тонут в шуме и хаосе, а потом он исчезает, поглощённый этой человеческой волной.

Или бандиты поймали его — грубым движением ему заламывают руки за спину, прикладом бьют по голове. Он падает на грязный асфальт, а они склоняются над ним, достают ножи. Карина видит каждую каплю крови, каждый рваный вздох, слышит хруст ломающихся костей…

Она начинала мотать головой, стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони. «Нет, нет, нет…» — шептала она, словно пытаясь отогнать эти видения силой воли. «Нет, он вернётся, он жив, с ним всё хорошо…» Но сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. На глаза наворачивались слёзы, щёки становились мокрыми, а дыхание превращалось в короткие, рваные всхлипы.

Иногда она останавливалась посреди комнаты, замерев, как статуя, и смотрела в одну точку, будто пытаясь силой мысли дотянуться до отца, услышать его голос, почувствовать тепло его рук. Пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, а в горле стоял ком, мешающий дышать. В такие моменты мир вокруг терял краски, становился серым и безжизненным, как старая фотография.

Карина пыталась отвлечься: листала книги, открывала и закрывала шкафы, перебирала вещи, но ничего не помогало. Тревога сидела внутри, как заноза, пульсировала в висках, сжимала горло. Она знала, что нужно взять себя в руки, но не могла — страх был сильнее логики, сильнее здравого смысла.

И тогда она просто садилась на пол, обхватывала колени руками и тихо плакала, позволяя себе быть слабой. Лишь в эти минуты отчаяния она чувствовала, что ещё жива, что сердце ещё бьётся, что надежда, хоть и крошечная, всё ещё теплится в её душе.

Елена приготовила бульон, аккуратно слила его в керамическую кружку, чтобы остыл. Пар поднимался лёгкими завихрениями, наполняя кухню тёплым, чуть пряным ароматом. Она задумчиво помешала содержимое ложкой, проверяя консистенцию, затем отставила кружку в сторону. Достала из шкафчика большой прозрачный стакан, налила в него свежей прохладной воды, наблюдая, как капли конденсата медленно стекают по стеклу.