На кухню зашла Аня — её походка выдавала усталость. Она остановилась в дверях, окинула взглядом Елену, затем кружку и стакан на столе.

— Для Матвея? — тихо спросила Аня, её голос звучал приглушённо, будто она боялась нарушить хрупкую тишину.

Елена кивнула, не поднимая глаз. Её пальцы нервно теребили край кухонного полотенца.

— Да… Жалко мне его, — она вздохнула, и в этом вздохе смешались усталость, тревога и безнадёжность.

Аня задумчиво смотрела в окно, где за стеклом медленно опускался вечер — небо окрашивалось в багряные тона, а тени становились всё длиннее. Она помолчала несколько секунд, будто собираясь с мыслями.

— Как думаешь, он сможет… побороть свою зависимость к алкоголю? — задала вопрос Елена, её голос дрожал, выдавая внутреннюю борьбу. — Или это уже безнадёжно?

Аня медленно повернулась к Елене, её взгляд был твёрдым, но в глазах читалась печаль.

— Думаю, сможет. Если сейчас нигде не найдёт бутылку и если мы будем поддерживать его, помогать каждый день, буквально вести за руку, то сможет. Зависимость — это не приговор, но борьба будет тяжёлой. Из лекарств правда особо дать нечего — организм и так перегружен.

Она сделала паузу, затем из кармана достала блистер с таблетками.

— Только активированный уголь нашёлся в коробке, которую Максим привёз. Это хоть немного поможет вывести токсины, — добавила она, подавая блистер Елене.

Елена взяла таблетки, осторожно положила их на поднос рядом с кружкой бульона. Её движения были механическими, будто она выполняла ритуал.

— Дашь ему выпить… хоть немного снимет интоксикацию… — Аня замолчала, её голос затих, словно слова теряли смысл в этой тяжёлой реальности.

В кухне повисла тяжёлая пауза. Тикали часы на стене, где-то за дверью слышались приглушённые голоса.

— Не переживай, он вернётся, — тихо сказала Елена, её голос звучал почти как молитва.

— Кто? — растерянно спросила Аня, её брови удивлённо поднялись.

— Дмитрий… Он вернётся, — улыбнулась ей Елена, но в этой улыбке было больше надежды, чем уверенности. Она взяла поднос в руки, аккуратно поправила положение кружки и таблеток, словно это могло изменить ход событий. Затем, не говоря больше ни слова, вышла из кухни, оставив Аню наедине с её мыслями и тревожным ощущением неопределённости.

Матвей очнулся, когда снова светило солнце. Лучи пробивались сквозь щель между шторой и рамой, рисовали на полу тёплый полосатый узор. Он повернул голову — в комнате никого. Окно было открыто, штора задернута лишь наполовину. Лёгкий ветерок колыхал её, принося с собой свежесть утра и приглушённые звуки жизни снаружи: чьи‑то голоса, скрип дверей.

Он прислушался к себе. Голова ещё болела — не так яростно, как вчера, но тупо и настойчиво, будто кто‑то методично постукивал изнутри. Противную дрожь, терзавшую тело, будто немного приглушили — руки тряслись, но уже не так неистово, как накануне. Он вздохнул, и тут же мысль о брате заставила сердце забиться чаще, а в груди возникло неприятное сжимающее ощущение.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Елена. В руках она держала поднос, на котором стояли стакан воды и кружка с бульоном, а рядом лежал блистер с таблетками. Её лицо осветилось, когда она увидела, что Матвей не спит.

— Проснулся? Напугал ты нас вчера, — мягко улыбнулась она, ставя поднос на табуретку. Движения её были плавными, осторожными, будто она боялась спугнуть его хрупкое состояние.

Она поднесла ему стакан с водой. Матвей послушно приподнялся, прижал холодные стенки стакана к пересохшим губам и сделал несколько глотков. Вода была прохладной, освежающей — она скользнула по горлу, принося мимолетное облегчение.

Елена не спеша взяла кружку с бульоном.

— Попробуй это тоже выпить, — сказала она, протягивая ему кружку. — Горячий, но не обжигающий.

Матвей кивнул, обхватил кружку дрожащими руками и начал пить. Бульон был наваристым, с лёгким ароматом зелени и овощей. Каждый глоток согревал изнутри, будто возвращал к жизни. Он выпил всё до последней капли, чувствуя, как в теле понемногу пробуждается тепло.

Елена удовлетворённо улыбнулась, её глаза на мгновение потеплели. Она протянула ему блистер с таблетками.

— Это тоже нужно выпить. Аня дала, сказала, что немного, но поможет. Воды сейчас ещё принесу.

Матвей ничего не ответил. Молча взял таблетки, повертел их в пальцах, словно оценивая их вес и значение, затем отвернулся к стене, пряча взгляд.

Елена вышла, но вскоре вернулась. Поставила стакан с водой возле него.

Матвей медленно повернул к ней голову, внимательно вглядываясь в её лицо. Его глаза были мутными, полными усталости, но в них читалась невысказанная боль.

— Чего ты со мной возишься? — голос звучал хрипло, с надрывом, будто каждое слово давалось с трудом.

— Тебе нужна помощь… Я помогаю, — просто ответила Елена. Её тон был ровным, без пафоса или упрёка, будто она говорила о чём‑то очевидном.

— Я не просил тебя о помощи, — сказал он, ухмыльнувшись. В этой ухмылке не было ни насмешки, ни злобы — только горькая усталость и неверие в то, что кто‑то может искренне заботиться о нём.

— Иногда это необязательно — просить… — тихо ответила Елена. Её взгляд был спокойным, но в нём таилась твёрдая уверенность.

Она ещё постояла, глядя ему в глаза, словно пытаясь передать то, что не могла выразить словами. Затем развернулась и ушла, оставив после себя лёгкий аромат мыла и ощущение тихой заботы.

Матвей снова остался один. Он посмотрел на стакан с водой, на пустую кружку, на блистер с таблетками. В комнате пахло бульоном и утренней свежестью. Где‑то вдали снова послышались голоса, но теперь они казались далёкими, почти нереальными. Он закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, но они разбегались, как капли дождя по стеклу.

Паук нервно курил возле ворот, выпуская клубы сизого дыма, которые тут же растаскивал по двору лёгкий ветерок. Мясник ушёл три дня назад — и до сих пор не вернулся.

В целом всё было неплохо. Запасов — целая гора. Рабы послушные, работают без нареканий, глаза в пол, слова лишнего не скажут. Оружие… ну, не арсенал, конечно, но несколько стволов, куча ножей, пара самодельных дубинок — пока вполне хватит. Жильё — шикарное, крепкие стены, надёжные двери, высокий забор. Живи да радуйся.

Но что‑то грызло изнутри — неотступное, липкое беспокойство, от которого не спрятаться. Оно заставляло Паука вскакивать по ночам, метаться из угла в угол, выкуривать одну сигарету за другой, пока во рту не появлялась горечь, а пальцы не начинали дрожать от никотина.

Он не мог понять собственного беспокойства. Оглядел двор — всё как всегда, ни единого следа, который мог бы означать вторжение. Прошёлся вдоль забора, внимательно оглядывая все возможные слабые места: ни трещин, ни ослабленных досок. Осмотрел ворота — петли смазаны, замок цел, засов на месте. Проверил посты — охранники на местах, бдительные, не спят, переговариваются тихо, но уверенно.

Всё было в порядке.

Но это «что‑то» не отпускало — давило на виски, сжимало грудь, заставляло сердце биться чаще, будто где‑то рядом тикал невидимый часовой механизм, отсчитывающий секунды до беды.

Паук мотнул головой, словно отгоняя навязчивые ощущения. Дым от сигареты обжёг пальцы — он даже не заметил, как докурил до фильтра. Бросил окурок, растоптал его каблуком, потом достал новую сигарету, чиркнул зажигалкой.

Мысли снова вернулись к Мяснику. Тот и раньше уходил на несколько дней — всегда возвращался. Не то чтобы Паук беспокоился о нём, совсем нет. Просто… просто в голове сама собой возникала картина: вот Мясник не возвращается. Совсем. Никогда.

И тогда…

О, какие перспективы тогда открываются! Паук причмокнул губами, чувствуя, как внутри разгорается огонь предвкушения. Тогда он здесь станет главным. Он будет распоряжаться, раздавать указания и пинки, решать, кого казнить, кого помиловать. Он сможет перестроить всё по‑своему: изменить распорядок, перераспределить запасы, назначить новых надсмотрщиков, а старых — убрать, если понадобится. Он будет тем, кто говорит «да» и «нет», тем, чьё слово — закон.

Он вздохнул, сделал несколько жадных затяжек, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, а вместе с ним — и дерзкие мечты. Выбросил окурок, развернулся и пошёл в дом, ступая твёрже, увереннее, будто уже примерял на себя новую роль.

В дверях он на мгновение замер, обернулся к воротам, к тому месту, где только что стоял и курил. В глазах мелькнул холодный блеск.

«Надеюсь, ты не вернёшься, Мясник», — подумал он. И вошёл внутрь, оставляя за спиной и сигаретный дым, и последние остатки сомнений.

Солнце село, и лес мгновенно преобразился: яркие дневные краски растворились в сумраке, а тени между деревьями стали гуще, словно сгустились в ожидании ночи. Воздух потяжелел, наполнился прохладой и запахом влажной земли.

Дмитрий устало потёр лицо руками. Глаза, привыкшие к напряжённому всматриванию в бинокль, саднило, веки казались налитыми свинцом. Он опустил прибор, осторожно размял затекшую шею и бросил взгляд на Дениса. Тот спал, свернувшись калачиком на подстилке из сухих веток и старого брезента. Во сне его обычно напряжённое, изборождённое тревогой лицо расслабилось, черты смягчились — и он вдруг стал выглядеть совсем мальчишески, почти беззащитно. На губах даже промелькнула тень улыбки, будто ему снилось что‑то светлое, далёкое от этой мрачной реальности.

Дмитрий вздохнул. Звук получился тихим, почти неслышным — он не хотел будить Дениса. В голове отмерил ещё один день для наблюдения. Если этот маньяк не появится завтра, значит, придётся менять план. Атаковать банду. А для этого нужны патроны. С тем, что у них сейчас есть, много не навоюешь.

Он провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость, и снова вернулся к мыслям. То, что он видел сегодня, не должно существовать в принципе. Не должно — и все тут. Бандиты, возомнившие себя хозяевами жизни. Люди, обращённые в рабов. Жестокость, ставшая обыденностью.

Нет, он понимал, что не может изменить всех людей, не может помочь всем слабым. Мир слишком большой, а он — всего лишь один человек. Но он может попытаться помочь сейчас. Вот этим людям — конкретным, с именами и лицами, над которыми издеваются, которых не считают за людей.

Дмитрий успокоился, приняв окончательное решение. Ощущение чёткости, твёрдости внутри вернулось — как всегда, когда он знал, что делать. Отложил бинокль, осторожно, чтобы не задеть спящего Дениса, растянулся на спине. Подложил под голову рюкзак — жёсткий, но уже привычный. Устремил взгляд в звёздное небо.

Над ним раскинулось бескрайнее пространство, усыпанное огоньками. Звёзды мерцали холодно и отстранённо, будто наблюдали за земными делами с высоты вечности. Он нашёл знакомые созвездия, провёл мысленную линию от одной точки к другой, пытаясь отвлечься, успокоиться. Где‑то вдали ухала сова, а ближе — шуршали ночные насекомые, напевая свой монотонный, успокаивающий гимн.

Он лежал так долго, слушая ночь, чувствуя, как усталость понемногу отступает, уступая место холодной решимости.

Глава 18. Солнце над кошмаром

Рано утром, когда первые лучи солнца коснулись земли, семеро подростков и мужчина во главе вышли в путь. Воздух был пропитан свежестью — ночной прохладой и ароматом влажной травы. Лёгкий туман стелился над дорогой, размывая очертания деревьев по обочинам.

Яна плохо спала этой ночью. Полночи ей снились кошмары — обрывки ночных видений вертелись в голове, мешая сосредоточиться на дороге. Во снах то и дело возникали искажённые лица, тёмные коридоры, звуки погони. Просыпалась она в холодном поту, долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к дыханию девчонок в комнате. Теперь эти образы нет‑нет да и всплывали перед глазами, заставляя вздрагивать от каждого шороха.

А ведь в пути сейчас очень важно быть собранной и внимательной. Один неверный шаг, потерянная бдительность — и последствия могут оказаться необратимыми.

Сначала они шли по шоссе. Дорога была ровной и идти было легко. Солнце ещё не жарило так сильно, лишь ласково грело плечи. В воздухе чувствовалась прохлада, перекликались птицы — их звонкие трели словно пытались развеять тревожные мысли. День обещал быть хорошим, почти безоблачным.

Яна мысленно подбодрила себя, встряхнула головой, отгоняя остатки ночных кошмаров. «Ничего, — подумала она, крепче сжимая лямки рюкзака. — Всего два дня пути, и мы прибудем в настоящий, укреплённый и безопасный лагерь. И мне не надо будет думать, куда идти за провизией, что делать завтра, где брать лекарства. Не придётся прятаться, вздрагивать от каждого звука, гадать, кто идёт — друг или враг».

Она представила себе этот лагерь: крепкие стены, дозорных на вышках, людей, которые знают, что делают. Представила тёплую постель, чистую воду, горячую еду. Представила, как наконец сможет расслабиться, как уйдёт этот постоянный, грызущий изнутри страх.

Уголок рта невольно приподнялся в слабой улыбке. Она уже энергичнее зашагала по дороге, подстраиваясь под ритм шагов впереди идущего. Солнце поднималось выше, рассеивая остатки тумана. Впереди расстилалась дорога — длинная, но теперь уже не казавшаяся бесконечной.

Мужчина, возглавлявший группу, время от времени оборачивался, проверяя, все ли на месте. Его взгляд задержался на Яне, и он едва заметно кивнул — то ли одобряя её решимость, то ли просто отмечая, что она держится. Яна ответила коротким кивком и снова устремила взгляд вперёд, туда, где дорога сворачивала за холм, обещая новый поворот в их судьбе.

_______

Пашка шёл за Яной, внимательно наблюдая за её походкой. Она шагала твёрдо, выпрямив спину, несмотря на немаленький рюкзак, который заметно оттягивал плечи. Её движения были уверенными, почти ритмичными — шаг левой, шаг правой, ни намёка на усталость или сомнение. Ветер играл с прядями её волос, а солнце подсвечивало профиль, подчёркивая упрямую линию подбородка.

Яна ему нравилась. Смелая, решительная, отчаянная — в ней было то, чего Пашка порой не находил в себе. Но именно эта смелость сейчас заставляла его внутренне напрягаться.