Глава 9. Цена бутылки

Из дневника Ани Михайловой:

«Есть ли место чувствам в этом искорёженном мире? Или мы теперь, как животные, живём лишь инстинктами? Инстинкты первобытные: еда, вода, выяснить, кто сильнее, защитить свою территорию… Это страшно. Это странно. Это безумие. Сижу за письменным столом в комнате, в которой мы живём вдвоём — я и Карина. В окне — ночная тьма, но здесь, внутри, уютно и светло: в доме пока есть электричество, лампа с вычурным абажуром заливает пространство мягким, почти домашним светом. Всё это кажется осколками прежней жизни, бережно сохранёнными в хаосе настоящего. Боюсь провалиться в эту бездну инстинктов. Боюсь перестать быть человеком. Каждый день — борьба. Не только с внешними угрозами, но и с собой. С той частью меня, которая уже готова сдаться, принять правила этого нового мира: бить первым, не доверять, не чувствовать. Я ловлю себя на том, что всё чаще думаю о выживании, а не о жизни. О том, сколько осталось продуктов, лекарств, как сохранить хотя бы видимость порядка в этом хаосе. Дмитрий рассказал о банде, с которыми они столкнулись. И сказал, что их нужно ликвидировать. Он так спокойно об этом говорил, будто это что‑то обыденное, обычное — как вскопать грядку. Его голос не дрогнул, глаза оставались холодными, а на губах даже промелькнула лёгкая усмешка. Он вызывает у меня странные чувства. Не знаю, что это? Впервые в жизни я не понимаю, что чувствую… С одной стороны — отвращение. Как можно говорить о смерти так буднично? Как можно планировать убийство, словно это рутинная задача? С другой… в его решимости есть что‑то завораживающее. Он не колеблется, не сомневается, не мучается вопросами морали. Он — часть этого нового мира, его естественный обитатель. А я? Где моё место? Лампа тихо гудит, отбрасывая ровные тени на стены. Где‑то внизу, в других комнатах, слышатся приглушённые голоса, стук посуды, смех — люди пытаются жить, притворяются, что всё почти как прежде. Но я знаю: за этой иллюзией уюта скрывается напряжение, страх, готовность в любой момент схватиться за оружие. Я пишу это, чтобы не забыть. Чтобы сохранить себя. Чтобы помнить: я — не зверь. Я — человек. Пока ещё человек. Поцелуй… Я забыла, что это. Забыла, как ощущается чужое тепло на своих губах, как перехватывает дыхание, как внутри всё замирает и одновременно рвётся наружу. Забыла, каково это — чувствовать другого человека рядом, ощущать его дыхание, биение сердца, дрожь пальцев. Дмитрий поцеловал меня. Я растерялась. Всё произошло так быстро, что я даже не успела осознать. Когда решилась на разговор с ним, о поцелуях даже не думала. Близость… Наверное, теперь это непозволительная роскошь в мире, где каждый день — борьба за выживание. Его губы были тёплыми, чуть сухими. Рука осторожно коснулась моей щеки, будто проверяя, не оттолкну ли я его. На секунду я замерла, а потом… потом просто закрыла глаза и позволила себе почувствовать. Всего на мгновение — но этого мгновения хватило, чтобы внутри что‑то перевернулось. Теперь ловлю себя на мысли только об одном: чтобы с ним ничего не случилось. У меня никого не осталось в этом мире. Я одна. Вокруг, конечно, есть люди — мы живём под одной крышей, делим пищу, охраняем друг друга. Но близкого человека нет. Или теперь есть? Он больше ничего не сказал после того поцелуя. Не подошёл. Не обнял. Что это было? Признак симпатии? Случайность? Или просто мимолетный порыв в этом безумном мире? Зачем? Как много вопросов. Как найти ответы…»

Матвей страдал. Сильно. Голова трещала так, будто внутри черепа били кувалдой по наковальне — ритмично, безжалостно, с каждым ударом заставляя его морщиться. В горле было сухо, как в пустыне; каждый вдох царапал глотку, а во рту стоял противный металлический привкус, от которого то и дело подкатывала тошнота. Запасы кончились. Все его запрятанные «заначки» — всё исчезло, выпито... Месяц назад, когда они только пришли сюда, он тщательно распределил схроны, гордился своей предусмотрительностью. Казалось, что запасы неисчерпаемы. Теперь — пустота. Он обошёл уже все места, где прятал спиртное. Ничего. С трудом добрёл до кухни. Кран скрипнул, холодная вода хлынула в стакан. Он выпил залпом, но облегчение не пришло. Наоборот — холод лишь обострил жажду другого, настоящего, того, что смоет эту боль, приглушит тревогу, размоет острые края реальности. Побродил по комнатам. Везде — жизнь, движение, будто он один застрял в вязком тумане. На втором этаже женщины наводили порядок. Анна протирала пыль с полок, её движения были чёткими — видно, что привычка к чистоте въелась в плоть. Ольга наблюдала за ней и что-то тихо говорила Карине. На лестнице Светлана пылесосила ковёр — гул прибора сливался с монотонным шумом за окном. Их голоса — спокойные, деловые — звучали как из-под воды. Матвей чувствовал себя призраком среди живых. У ворот Александр Петрович стоял на дежурстве. Он время от времени поправлял ремень автомата, проверял обойму. Его поза — настороженная, но не напряжённая: здесь пока спокойно. Но Матвей знал — спокойствие обманчиво. Как и его надежда найти хоть каплю спиртного. На чердаке Никита вместе со своим котом Марселем вёл наблюдение. Кот дремал на узком подоконнике, а Никита сидел у небольшого окна с биноклем, время от времени отмечая что-то в блокноте. Отсюда, с высоты, весь дачный кооператив был как на ладони: ряды домиков, огороды, тропинки, лесок на горизонте. Бродячих мертвяков вроде пока не наблюдалось. Возле трейлера Максим, Дмитрий и Денис о чём-то оживлённо говорили. Дмитрий чертил что-то на клочке бумаги, Максим кивал, Денис время от времени перебивал, жестикулируя. Их тени растягивались по земле, солнце яростно припекало. Матвей вышел из дома. Оглядел двор. Ветер шелестел листвой, где-то за забором стрекотала сорока. Всё казалось таким… обычным. Будто не было ни краха мира, ни страха, ни пустоты внутри. Будто можно просто вдохнуть аромат трав, послушать птиц и забыть, что где-то за этой идиллией — тьма. Но голова продолжала трещать. Горло першило. А в груди разрасталась липкая, удушающая пустота — та самая, которую он годами заливал спиртным. Сейчас она пожирала его изнутри, высасывала силы, превращала каждый вдох в мучение. «Бляяя, как же хреново…» — мысленно простонал Матвей. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль — реальная, физическая — на секунду отвлекла от внутренней агонии. Но это было лишь мгновение. А потом снова — пульсация в висках, сухость во рту, ощущение, будто весь мир сжимается в один острый, невыносимый момент. Покачиваясь и держась за голову, он направился к Денису. Каждый шаг давался с трудом, ноги будто налились свинцом. Когда он подошёл, трое мужчин замолчали, повернулись к нему. В их взглядах — смесь недоумения и настороженности. — Денис… — голос Матвея звучал хрипло, почти неразборчиво. — Слушай, у тебя… нет ничего? Ну, ты понимаешь… Он не закончил фразу, но Денис сразу уловил суть. Бросил короткий взгляд на Максима и Дмитрия, потом снова на Матвея. — Нет, Матвей. Ничего такого тут нет. И не будет. Матвей сглотнул. Внутри всё сжалось. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Только кивнул, развернулся и побрёл прочь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он ещё раз обошёл все места, где прятал алкоголь. Каждый тайник — будто насмешка: пустые углы, разворошенные тряпки, только пыль на местах, где раньше стояли заветные бутылки. Ничего. Денис ясно дал понять, что у него тоже ничего нет. В прежнем мире Матвей и заморачиваться бы не стал — просто дошёл до ближайшего магазина, выбрал что покрепче, расплатился, ушёл. А сейчас… Куда идти? Где брать? Он опустился на скамейку в тени огромной липы. Дерево шелестело листьями, будто шептало что-то успокаивающее, но Матвей не слышал. В глазах всё расплывалось, мир дрожал по краям зрения, как изображение на старой плёнке. Сердце колотилось, отбивая бешеный ритм, в висках стучало так, что казалось — ещё немного, и голова расколется. Он облизнул сухие, потрескавшиеся губы, с трудом поднял голову и оглядел двор. Возле ворот так и стоял Александр… как там его по отчеству? Матвей не помнил. Он хмуро глядел в его сторону, слегка покачивая головой — то ли с осуждением, то ли с жалостью. Матвей отвернулся. Во дворе больше никого не было. Тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков. — А где… все? — хрипло, с трудом выталкивая слова, спросил Матвей. Александр Петрович хмыкнул, повернулся, глянул на него: — На обед ушли. И снова отвернулся, будто Матвей перестал существовать. Матвей перевёл взгляд на свои руки. Они мелко тряслись, дрожь начала ползти по всему телу — от пальцев вверх по предплечьям, к плечам, к шее. Внутри разрасталась пустота, холодная и жадная, требующая заполнения. Он сжал кулаки, пытаясь унять тремор, но это лишь усилило дрожь. «Пойду по домам, поищу… Не может быть, чтобы где-нибудь не было припрятано... хоть какая-нибудь бутылочка…» Мысль билась в голове, как загнанная птица. Он огляделся. Ворота под пристальным взглядом Александра Петровича — не вариант. Там не выйду, не выпустят. Взгляд скользнул за дом: там можно попробовать вылезти... «Пойду за дом, попробую там выбраться…» Он встал со скамейки. Ноги подкашивались, мир качнулся, но Матвей упрямо выпрямился. Каждый шаг отдавался в висках новым ударом, но он шёл — медленно, но целенаправленно. Тень от дома накрыла его, когда он свернул за угол. Здесь было прохладнее, воздух пах сыростью и листвой. Ещё несколько шагов. Позади дома забор был тоже кирпичный — массивный. Но в самом дальнем углу, почти скрытая за разросшимся шиповником, груда бруса тянулась почти до самого верха. Матвей пригляделся, прищурился — да, можно перелезть. Только как спуститься с обратной стороны? Он обвёл взглядом пространство. Где-то должна быть лестница… Глаза зацепились за тусклый блеск металла. Да, вот она! Лестница лежала на боку возле теплицы. Матвей подошёл, с трудом нагнулся — в висках застучало ещё яростнее. Дрожащими руками ухватился за перекладины, потянул. Лестница оказалась тяжелее, чем он ожидал: алюминиевые прутья скрипели и норовили выскользнуть из ослабевших пальцев. Он потащил её, волоча по земле, выросшая за это время трава приглушала звук. Пот стекал ручьями по лицу, заливал глаза, капал на рубашку, оставляя тёмные пятна. Сердце бухало в груди, будто пыталось вырваться наружу, хриплое дыхание вырывалось с трудом, с каждым вдохом царапая пересохшее горло. «Только бы не услышал никто…» — билась в голове одна мысль. Матвей дотащил лестницу, положил её на брус. Оглянулся — двор оставался пустынным, лишь ветер шелестел листвой да где-то вдали слышался приглушённый разговор. Никого. Вытер пот рукавом, смахнув солёную влагу с глаз. Выдохнул, постоял, пытаясь унять бешено бьющееся сердце. Ладони скользили по металлу, но он сжал перекладины крепче, вдохнул поглубже и начал карабкаться на брус. Поднимался медленно, осторожно, каждый шаг давался с трудом. Брус скрипел под весом, но держал. Наконец Матвей забрался наверх, прижался к шершавой поверхности забора, выглянул. За оградой — пустырь, заросший бурьяном, дальше — ряды заброшенных дач и теплиц. Никого. Осторожно подтянул лестницу. Руки дрожали так, что он едва удерживал её, боясь, что она выскользнет и грохнется вниз с оглушительным шумом. «Лишь бы не сорвалась…» С трудом перекинув её за забор, потихоньку стал спускать вниз, стараясь не напороться на торчащие из кладки заострённые металлические пики. Один неверный шаг — и они вспорют кожу, как ножи. Он замер на секунду, ощущая, как холод прокатывается по спине, но заставил себя продолжать. Наконец лестница коснулась земли. Матвей выдохнул — долгий, дрожащий выдох, полный облегчения и страха одновременно. Перенёс ногу за забор между пиками, наступил на верхнюю ступеньку, потом на вторую. Начал медленно спускаться с другой стороны, чувствуя, как каждая мышца кричит от напряжения. Ступив на землю, он выпрямился, огляделся. Тишина. Только ветер шелестел сухой травой. Матвей выдохнул с облегчением — получилось. Но едва он сделал шаг от забора, колени подкосились. Он опёрся на лестницу, тяжело дыша, чувствуя, как дрожь снова охватывает тело. Ничего, он сам найдет то, что ему нужно. Вот и путь к тому, что, как ему казалось, могло спасти его от этой внутренней агонии. Он вытер лицо, поднял голову к небу, где ярко светило солнце, и побрёл вперёд — покачиваясь, но упорно, шаг за шагом, прочь от дома, прочь от правил, прочь от людей, которые не понимали его нужды. Матвей бродил от дома к дому, заглядывал в сараи, обшаривал веранды, ворошил старые ящики. Пусто. Везде одна и та же картина: брошенные вещи, пыль, паутина в углах — и ни следа спиртного. «Блять, и зачем на дачу ездили? Ни одной бутылки, ни одной заначки…» — мысленно выругался он, пнув валявшуюся у крыльца консервную банку. Та с дребезжащим звуком покатилась по бетонной дорожке и уткнулась в заросли крапивы. Он дошёл до конца кооператива — дальше только лес. Облазил все постройки. Нигде ни капли. Устало присел на скамейку возле последней дачи. Дерево под ним скрипнуло, будто вздохнуло с облегчением. Руки по-прежнему тряслись — мелкая, противная дрожь не унималась, пробегала по пальцам, забиралась в плечи, в шею. Тело била холодная испарина, хотя солнце припекало спину. Матвей вытер пот краем футболки — ткань липнула к коже, оставив на лице разводы грязи. «Может, пройти до следующего кооператива?» — подумал он, напрягая память. В голове всё смешалось: образы прошлого, обрывки разговоров, смутные воспоминания о маршруте. Вроде когда они сюда шли, эти кооперативы стояли один за другим — ряды домиков, огороды, тропинки… Где-то, кажется, даже был какой-то ларёк? Или нет? Матвей засомневался. Но разум, объятый жаждой, услужливо подсовывал видение: небольшой магазинчик с пыльными витринами, а внутри — полки, заставленные бутылками. Он почти чувствовал запах спирта, представлял, как холодная жидкость обжигает горло, как мир становится мягче, тише, терпимее. Он провёл ладонью по лицу, смахнув остатки пота и пыли, глубоко вдохнул. Воздух пах сухой травой, землёй и чем-то горьким — то ли полынью, то ли отчаянием. Матвей встал, огляделся. Солнце стояло высоко. В тишине слышно было лишь стрекотание кузнечиков да где-то вдалеке щебетали птицы. Ни души. «Так, и куда идти?» — пробормотал он вслух, словно надеясь, что сам воздух подскажет ответ. Взгляд скользнул по линии тополей — за ними, возможно, и скрывался следующий кооператив. Или ларёк. Или ничего. Он сделал первый шаг, потом ещё один. Ноги были ватными, но он заставлял себя идти — медленно, но упорно. Каждый шаг отдавался в висках, но мысль о возможной находке гнала вперёд.