Шнырь тащил Пузыря уже километра два. Июньская ночь была тёплой, но не душной — в воздухе витала лёгкая свежесть, смешанная с запахом сухой травы и пыли. Тёмное небо усыпано звёздами, а луна, едва заметная за облаками, бросала бледный свет на разбитую дорогу. Шнырь чувствовал, как горят мышцы, как пот стекает по спине, несмотря на ночной прохладный ветерок. Каждый шаг отдавался гулом в ушах, дыхание становилось всё тяжелее. Наконец он резко остановился, упёрся руками в колени, пытаясь отдышаться. — Так, Пузырь, надо найти какую‑нибудь колымагу, а то мы не доберёмся, — выдохнул он, с трудом выпрямляясь. Пузырь, опираясь на плечо Шныря, скривился от боли. Его простреленная нога подгибалась при каждом движении, штаны потемнели от крови. В серебристом свете ночи его лицо выглядело измученным, глаза запали, губы пересохли. — И где мы её искать будем? — сквозь зубы процедил Пузырь. — Ты где‑то тут машины видишь? Шнырь цыкнул, вгляделся в ночную тьму. Дорога — разбитая, грунтовая, с глубокими колеями и трещинами — едва угадывалась под ногами. По обочинам — тёмные заборы, заброшенные дома с чёрными окнами. Ни огонька, ни звука, кроме стрекотания кузнечиков в траве и далёкого уханья ночной птицы. — Думаю, бля, думаю… — пробормотал он, проводя рукой по лицу. — Так, щас дочапаем ещё немного. Вроде было там что‑то на дороге, если я правильно запомнил… Он снова подхватил Пузыря под руку — осторожно, но крепко. Тот глухо застонал, но сдержался, не закричал. Они двинулись вперёд, медленно, шаг за шагом. В темноте каждый шаг был испытанием: то камень под ногой, то яма, скрытая во мраке. Через несколько сот метров Шнырь замер, прищурился. На обочине, наполовину съехав в кювет, вырисовывался силуэт старого «УАЗика» — потрёпанного, с вмятинами на кузове и выбитым лобовым стеклом. В ночной тиши машина выглядела как призрак цивилизации. — Есть! — выдохнул Шнырь, и в голосе прозвучала искра надежды. — Гляди, Пузырь, наша удача! Пузырь поднял голову, вгляделся. На его лице промелькнуло что‑то вроде улыбки — слабой, измученной, но всё же. — Если она на ходу... Эта развалюха… — прошептал он. — Будет на ходу! — отрезал Шнырь, ускоряя шаг. — Я её заведу, не сомневайся. Они добрались до машины. Шнырь на ощупь обошёл её, проверил колёса, заглянул под капот. В темноте детали расплывались, но он помнил расположение узлов — когда‑то возился с такой же. Постучал пальцем по корпусу, будто проверяя на прочность, потом повернулся к Пузырю. — Садись. Я попробую. Пузырь с трудом вскарабкался на пассажирское сиденье, тяжело опустился, закрыл глаза. Шнырь запрыгнул за руль, повернул ключ зажигания. Мотор зафыркал, закашлялся, но не завелся. — Ну давай, родная, не подведи… — прошептал Шнырь, снова повернул ключ, нажал на газ. Двигатель взревел. Машина дрогнула, фары моргнули, вырвав из тьмы клочок дороги. — Поехали! — крикнул Шнырь, врубая передачу. «УАЗик» тронулся с места, скрипя и подпрыгивая на ухабах. Пузырь приоткрыл глаза, слабо улыбнулся. — Живём… — прошептал он. Шнырь только усмехнулся, крепче сжимая руль. Впереди — дорога, теряющаяся в ночной мгле. В воздухе пахло летом, травой и надеждой. Шнырь давил на газ, пытаясь выжать из старенькой машины всё, что можно. Двигатель ревел, надсадно кашлял, но «УАЗик» упорно полз вперёд, подпрыгивая на колдобинах. Руль дрожал в руках, будто живой, а приборная панель мерцала тусклым светом, выхватывая из темноты измученное лицо Шныря. Пузырь тихо постанывал, сидя на пассажирском сиденье. Он скрючился, прижав ладонь к простреленному колену — сквозь пальцы проступала тёмная влага. Его лицо, освещённое то вспышками фар, то лунным светом, становилось всё бледнее, черты заострились, на лбу выступила испарина. — Терпи, Пузырь, щас домчим с ветерком, подлечат твою ногу, — Шнырь бросил короткий взгляд на товарища, стиснул зубы. — И Сморчу в табло зарядить надо, это самое главное. Слышь, Пузырь? Пузырь приоткрыл глаза, попытался кивнуть, но лишь глухо застонал. Его пальцы судорожно вцепились в край сиденья, костяшки побелели. — Слышу… — выдохнул он едва слышно. — Только бы дотянуть… Шнырь крепче сжал руль. Впереди дорога виляла между тёмными силуэтами заброшенных домов, их мрачные окна казались пустыми глазницами, следящими за беглецами. Ветер свистел в разбитом лобовом стекле, приносил запах сухой травы и далёкого дыма. «УАЗик» резко взял в сторону, объезжая груду обломков посреди дороги. Пузырь вскрикнул от боли, его тело бросило на дверцу. — Держись! — рявкнул Шнырь, выравнивая машину. Он вдавил педаль газа до упора. Двигатель взвыл, колёса заскрежетали по асфальту, они выехали на трассу. В зеркале заднего вида мелькнул отблеск — будто чьи‑то глаза сверкнули в темноте. Шнырь похолодел, но не сбавил ход. — Не оглядывайся, — прохрипел он, будто сам себя убеждая. — Просто держись. Пузырь закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым. Он шептал что‑то — то ли молитву, то ли ругательства, — но слов было не разобрать. Шнырь сглотнул горький ком в горле. Он вгляделся в темноту впереди — там, за поворотом, должны быть огни их убежища. Или хотя бы признаки жизни. Фары выхватили из тьмы яркий дорожный указатель. Шнырь едва успел разглядеть надпись: «До посёлка 3 км». — Есть! — выдохнул он с облегчением. — Ещё чуть‑чуть, братан. Слышишь? Чуть‑чуть! Пузырь не ответил. Его голова безвольно склонилась набок, но грудь вздымалась — слабо, но ритмично. Шнырь стиснул руль до хруста в пальцах и вдавил педаль газа ещё сильнее. Ночь ревела в ушах, дорога плыла перед глазами. Подъехав к воротам, Шнырь резко надавил на клаксон — протяжный, надсадный звук разорвал ночную тишину. Шмель, стоявший на воротах, вздрогнул и вскинул биту, всматриваясь в приближающийся силуэт старого «УАЗика». Машина остановилась в метре от ворот, фары погасли, оставив лишь тусклый свет приборной панели внутри салона. Шмель прищурился, пытаясь разглядеть через узкую щель ворот водителя. В темноте очертания машины казались зловещими, а её потрёпанный вид лишь усиливал тревогу. — Кто такие?! — крикнул он из‑за ворот, голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки, крепче сжимая биту в руках. Шнырь распахнул дверь, с трудом выбрался наружу — ноги подкашивались от усталости, но он выпрямился, стараясь выглядеть уверенно. — Шмель, ты что, своих не узнаёшь? — спросил он и рассмеялся, но смех получился хриплым, надломленным. Шмель выпучил глаза. — Шнырь?! А Сморч сказал, что вам пиздец! — Ага, бля, это ему пиздец щас будет, как только я до него доберусь! — Шнырь шагнул ближе к воротам. — Открывай быстрее, Пузырь ранен. Шмель, не теряя ни секунды, рванул рычаг замка. Ворота со скрипом распахнулись. Шнырь тут же вернулся к машине, сел за руль и медленно въехал во двор. Машина остановилась с глухим стуком, двигатель заглох. Шнырь выпрыгнул из кабины. Он пошёл к пассажирской двери, схватил Пузыря под руку. Тот стонал всё громче, его лицо было мокрым от пота, глаза полузакрыты. — Беги за медичкой! — рявкнул Шнырь, поддерживая товарища. Шмель кивнул, развернулся и потрусил в дом. Его шаги гулко отдавались по бетонному покрытию двора, а силуэт быстро растворился в темноте. Через несколько минут из дома вышли двое рабов — мужчина и женщина, оба в потрёпанной одежде, с опущенными взглядами. Они неуверенно приблизились к Шнырю, переглянулись, потом осторожно взяли Пузыря под руки. Тот вскрикнул от боли, но они, не обращая внимания, повели его в дом. Шнырь выдохнул, плечи опустились, будто сбросив невидимую тяжесть. Он провёл рукой по лицу, стирая пот и пыль, потом обернулся к Шмелю, который уже стоял рядом, держа в руках пачку сигарет. — Держи, — протянул он сигарету. Шнырь взял её, дрожащими пальцами поднёс к губам. Шмель щёлкнул зажигалкой — маленький огонёк на мгновение осветил их лица, высветив усталость в глазах Шныря и настороженность в взгляде Шмеля. Шнырь затянулся, с наслаждением втягивая дым. Он закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу, как напряжение понемногу отпускает мышцы. Выдохнул, наблюдая, как дым растворяется в ночном воздухе. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь отдалённым стрекотом кузнечиков и шорохом ветра в траве. Где‑то вдали, за пределами двора, слышался вой — то ли собаки, то ли кого‑то похуже. Но здесь, у ворот, было спокойно. На время. — Ну, рассказывай, — тихо произнёс Шмель, глядя на Шныря. — Что там было? Шнырь затянулся ещё раз, посмотрел в сторону дома, где скрылись рабы с Пузырём. В его глазах мелькнуло что‑то тёмное, неумолимое.

Сморч спускался на первый этаж, переступая через ступеньки с привычной ленцой — разговор с Мясником оказался не таким уж страшным, как он себе представлял, вечер только начинался, можно было немного передохнуть. Но едва он достиг середины лестницы, входная дверь с глухим стуком распахнулась. В проёме показались двое рабов — мужчина и женщина в потрёпанной одежде. Они тащили под руки Пузыря. Тот едва переступал ногами, лицо искажено болью, брюки пропитались кровью, а по бледным щекам катились капли пота. Сморч поперхнулся, рука инстинктивно схватилась за перила. Последний пролёт он преодолел тремя стремительными шагами, чуть не споткнувшись. — Пузырь? Живой? — вырвалось у него, голос дрогнул от неожиданности. Пузырь поднял на него глаза — взгляд был тяжёлый, пропитанный злобой и презрением. — Да пошёл ты, урод! — прохрипел он, с трудом переставляя ноги. Рабы молча потянули его дальше по коридору, оставляя на полу тёмные следы. В этот момент дверь снова распахнулась — на пороге возник Шнырь. Его лицо было чёрным от грязи и пота, кулаки сжаты, глаза горели недобрым огнём. — О, ты‑то мне и нужен, Сморчок недоделанный! Иди сюда, падла! — рявкнул он, не дожидаясь ответа. Шнырь рванулся вперёд, выбросил кулак — удар пришёлся точно в челюсть. Сморч отлетел на пару метров, ударился спиной о стену, сполз вниз, хватая ртом воздух. Не давая опомниться, Шнырь подскочил, добавил пинка под рёбра. Сморч вскрикнул, попытался прикрыться руками, но новый удар в живот заставил его свернуться калачиком. — Что здесь происходит? — раздался сверху спокойный, зловещий голос. Оба мгновенно замерли. Шнырь опустил кулаки, Сморч, хлюпая разбитым носом, поднял глаза. Наверху лестницы, в полумраке, стоял Мясник. Его силуэт вырисовывался на фоне тусклого света от лампы — неподвижный, будто высеченный из камня. Пальцы лениво постукивали по резным перилам, а в глазах, скрытых тенью, таилась ледяная пустота. Шнырь и Сморч враз остановились, робко подняли головы. — Да вот… Он нас бросил там в лесу… Пузырь ранен… Нам пришлось пешком… — залепетал Шнырь, пытаясь собраться с мыслями. Мясник на секунду прикрыл глаза, будто отгоняя назойливую муху. Потом медленно произнёс, не повышая голоса: — Мне насрать, кто и что. А ты чего валяешься? — обратился он к Сморчу. — Я уже сказал, что тебе надо сделать. Сморч закивал, кровь из разбитого носа капала на рубашку. Он кое-как поднялся, пошатываясь, вытер лицо рукавом и побрёл в сторону комнат, где обитали его люди. Каждый шаг давался с трудом — то ли от боли, то ли от страха. Мясник развернулся и неспешно ушёл наверх. Его шаги звучали размеренно, будто отсчитывая секунды чужой судьбы. Дверь кабинета на втором этаже тихо щёлкнула — и снова воцарилась тишина. Шнырь постоял ещё немного, тяжело дыша. Кулаки всё ещё дрожали от ярости, но теперь к ней примешивалось что-то другое — усталость, опустошение. Он провёл рукой по лицу, смахнул пот, потом медленно направился на кухню. Там пахло подгоревшей кашей и дымом. Он открыл шкаф, достал кусок чёрствого хлеба, схватил с полки банку тушёнки. Руки дрожали, но он упорно вскрывал консерву, пока нож не соскользнул, оставив на ладони неглубокий порез. Шнырь даже не поморщился. Поднёс руку к губам, слизнул кровь, потом впился зубами в хлеб. Жевал медленно, почти безвкусными кусками, но это было неважно. Главное — еда. На кухню зашёл Паук — правая рука Мясника. Он двигался легко, почти бесшумно, несмотря на массивное тело. В руках он крутил нож, привычно подбрасывая его и ловко перехватывая за рукоять. Лезвие сверкало в свете лампы, выхватывая из полумрака резкие черты его лица: глубоко посаженные глаза, шрам через левую бровь, тонкие губы, растянутые в ухмылке. — О, Шнырь? Ты живой, что ли? А Сморч нам такой боевик рассказал! Что вас там грохнули и вы теперь, как гнилые, ходите, — Паук изобразил ходячего зомби, нелепо вытянув руки вперёд и раскачиваясь из стороны в сторону. Его громкий, хрипловатый смех разнёсся по кухне, отражаясь от стен и старой мебели. Шнырь медленно поднял глаза. Лицо его перекосилось — не от боли, а от глухой, закипающей ярости. Он сжал в руке банку с тушёнкой так, что металл заскрипел. — Да пошёл он, этот Сморчок! — бросил он, едва сдерживаясь. Паук прекратил кривляться, опустил руки, но ухмылка не исчезла. — Это ты ему в табло втащил? — хмыкнул он, кивнув в сторону коридора, где недавно разыгралась сцена. — Ага, я… Жаль, Мясник помешал… — Шнырь грустно вздохнул, отложил банку и провёл рукой по лицу. Паук бросил нож на стол и прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди. — М-да, а теперь подбирайте сопли обратно, — произнёс он, понизив голос. — Мясник новое задание выдал. Надо найти, где эти вооружённые типы находятся. Он сделал паузу, будто наслаждаясь эффектом, потом продолжил: — Идём: я, ты, Карп и… Сморч. Шнырь резко выпрямился. Стул под ним скрипнул, опрокинувшись назад. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Сморч?! — прошипел он сквозь зубы. — Да я его сам придушу, прежде чем мы до цели доберёмся! Паук лишь пожал плечами, его глаза блеснули в полумраке. — Не тебе решать. Приказ Мясника — закон. Или ты хочешь с ним поспорить? В кухне повисла тяжёлая тишина. Слышно было лишь тиканье часов на стене и отдалённый шум из других комнат. Шнырь медленно выдохнул, пытаясь унять бурю внутри. Он знал: спорить бесполезно. Мясник не терпит возражений. — Когда выдвигаемся? — наконец спросил он, стараясь говорить ровно. — Завтра, на рассвете. Собери вещи, проверь оружие. И… — Паук сделал шаг вперёд, его голос стал тише, почти шёпот, — держи себя в руках. Сморч — дерьмо, но он нужен. Пока. Он развернулся и вышел, оставив Шныря в одиночестве. Тот медленно опустился на стул, уставился в пустую банку из-под тушёнки. В голове крутились мысли — одна мрачнее другой. Шнырь сжал нож, который оставил Паук, и тихо, почти беззвучно, выругался.