В V веке до н. э. Афины были грязным переполненным городом с узкими извилистыми улицами и маленькими, темными, душными домами. Афинянин ценил свою публичную репутацию и общественные места в городе, которые позволяли ему совершать значимые поступки. Дом, семейная жизнь и телесные удобства считались менее важными. Это, однако, была только одна сторона картины, поскольку многие горожане имели дома в сельской местности и по меньшей мере часть года проводили вдали от тесноты, шума и трудностей городской жизни. Неявным признанием достоинств сельской местности было размещение гимнасия и академии за городскими стенами. Открытые и величественные публичные места императорского Рима соединялись с густым лабиринтом ветхих домов и узких грязных улиц. Дома аристократов стояли вперемежку с доходными домами, населенными плебсом, а для того чтобы спастись от зловония городского воздуха, богатые римляне строили виллы в пригородах. Римские аристократы любили роскошные особняки, в которых залы для пиршеств возвышались над морем и многочисленными плавательными бассейнами. «Рим ранней империи напоминал некоторые районы Калифорнии»650.

Центр города был ареной общественной деятельности. Несмотря на стресс и напряжение, жизнь в городе приносила честолюбивым людям удовлетворение. Кроме того, богатые всегда могли на время уехать. Если и были когда-нибудь времена, когда преимущества жизни в городе перестали казаться людям притягательными, то это были первые десятилетия промышленной революции, отличавшиеся высоким уровнем загрязненности городской среды. Бегство в пригороды, ставшее возможным во второй половине XIX века благодаря улучшению транспорта и росту доходов, нужно рассматривать в контексте упадка городских центров, причиной которого было неконтролируемое промышленное загрязнение и чрезвычайная плотность рабочих, поденщиков и их семей, теснившихся в жалких, грязных жилищах. Трудно забыть созданный Диккенсом образ Кокстауна651. Не менее красноречивыми бывают официальные отчеты того времени, простое перечисление фактов в которых напоминает описание ада. Вот, например, в каких выражениях полицейский инспектор описывал бедные кварталы Глазго:

Дома, в которых живут (бедняки), непригодны даже для свинарников, и каждая комната заполнена разношерстной толпой мужчин, женщин и детей, все в самом отвратительном состоянии нечистоты и убожества. Многие дома лишены вентиляции; поблизости от жилищ – навозные кучи; и по причине негодной канализации постоянно скапливается всевозможная грязь. В этих ужасных притонах собираются самые заблудшие души города, и каждую ночь они выходят оттуда, чтобы распространять заразу и наводнять город всевозможными мерзостями и злодеяниями652.

По словам американского философа и историка Льюиса Мамфорда, городской упадок был настолько силен, что обретал смысл старый клич, призывавший спасать первыми женщин и детей. «В этой созданной коммерцией и промышленностью новой городской среде жизнь действительно была настолько опасна, что самым разумным действием было бегство оттуда со всем своим имуществом, подобное бегству Лота и его семейства из душного ада Содома и Гоморры»653. К сожалению, подобный исход был по силам лишь состоятельным людям и профессионалам из среднего класса. Они бежали от городского безобразия, угрозы болезней и от самих бедняков, «опасаясь их нездоровья и грязи», как выразился один писатель в 1850 году.

Какие еще аспекты городской жизни вызывали отвращение? Тесные и душные жилища, даже у аристократии и представителей высшего среднего класса. К примеру, дом 28 по Восточной 20‑й улице в Нью-Йорке, в котором родился Теодор Рузвельт, располагался между двумя другими домами. Рузвельт описывал центральную комнату второго этажа, библиотеку, как помещение «без окон и, следовательно, доступное только ночью». Горожане также стремились бежать от удушающих условностей и ограничений городского общества. В пригороде можно было быть самим собой, жить без церемоний и делать в собственном маленьком мире все, что заблагорассудится. Этот идеал звучит знакомо и современно, хотя его провозглашал еще итальянский гуманист Леон Баттиста Альберти в XV веке. Еще одной причиной переезда было желание спастись от новых иммигрантов. Во второй половине XIX века англо-американский колорит городских жилых районов США начал размываться сильным притоком ирландских, восточноевропейских и итальянских переселенцев. С точки зрения старожилов, пришельцы страдали двойным пороком: бедности и незнакомых, а следовательно, неприемлемых обычаев. В недавние времена мегаполисы северо-восточного побережья наводнили пуэрториканцы и чернокожие. Белые представители среднего класса снова ответили на это бегством. Об этом мотиве – который теперь в основном презирают – редко говорят вслух. Новые жители пригорода предлагают положительные, респектабельные объяснения. Они переехали, потому что «пригород хорош для воспитания детей» и, что говорит о многом, потому что они предпочитают жить «среди себе подобных».

Основной причиной бегства из города был и остается смутный страх не справиться, страх перед хаосом и разнообразием городской жизни. Дэвид Рисман описывает, что повстречал в одном из пригородов Чикаго нескольких чрезвычайно успешных мужчин, которые руководили в городе фирмами или юридическими агентствами, но, похоже, получали огромное удовольствие от простоты и, казалось бы, незначительных подробностей пригородной жизни. Они казались погруженными в мелочи и «проводили много времени, обсуждая, нужно ли держать собак на поводке, следует ли установить парковочные счетчики на главной торговой улице и какими должны быть виды разрешенного использования незначительных территорий. Позабыв о серьезных вопросах жизни большого города, а возможно, и всей страны, они обратились к намного более легким проблемами периферии»654.