Невзирая на то, в каких условиях реально живут селяне и горожане, большинство из нас чаще всего полагает сельскую местность противоположностью города. Писатели, моралисты, политики и даже социальные ученые по-прежнему склонны представлять разницу между городом и селом как основополагающую дихотомию. С другой стороны, очевидно, что на другом полюсе от полностью созданного человеком города находится не деревня, но первозданная природа или незаселенная местность. По выражению Лео Маркса, сельская местность – это «срединный ландшафт». Согласно мифу о сельской местности, это идеальный промежуточный мир человека, балансирующий между полюсами города и дикой природы. Представление окружающей среды в виде бинарной оппозиции аналогично бинарному представлению о мире, которое мы уже рассматривали на примере других традиций: «срединный ландшафт» Америки – это индонезийская мадиапа. Но, в то время как в индонезийском мире горы и море представляются вечными оппозициями, в ходе динамичной истории Запада города и дикая природа были подвижными антиномиями. Со временем значение этих двух терминов могло меняться, и в ходе этой перемены и город, и растущие в числе деревни («срединный ландшафт») воспринимались как противники первозданной природы. Рассмотрим значение выражения «дикая природа» в этом контексте.
Появляясь в Библии, «дикая природа», синонимом которой в этой книге всегда выступает «пустыня», вызывает к жизни два противоречащих друг другу образа. С одной стороны, это место запустения, незасеянная земля, населенная демонами. Она осуждена Богом. «И земля их стала пустыней из‑за гнева жестокого, из‑за яростного Его [Яхве] гнева» (Иер. 25:38). Адам и Ева были изгнаны из Рая на «проклятую землю», заросшую колючками и чертополохом. Дьявол искушал Христа в пустыне. Все это подчеркивает негативное, и при этом господствующее, толкование пустыни в Библии. С другой стороны, библейская пустыня может служить: (а) местом уединения и молитвы, или, что встречается чаще, (б) любым местом, куда Избранный народ удаляется на время ради послушания или очищения. Осия (2:14–15) вспоминает в Синайской пустыне о былом браке. «Посему вот, и Я увлеку ее, приведу ее в пустыню и буду говорить к сердцу ее… и она будет петь там, как во дни юности своей и как в день выхода своего из земли Египетской»370. В Апокалипсисе (1:9; 17:3) пророк дает нам понять, что пустыня избавляет от бремени мира и позволяет христианину, находящемуся в молитвенном созерцании, видеть Божество более ясно.
Христианская аскетическая традиция придерживалась двойственного и противоречивого толкования пустыни. С одной стороны, Иоанн Кассиан (умер в 435 г.) утверждал, что отшельники уходили в пустынные земли, чтобы вступить в открытую борьбу с дьяволом. С другой, что в «свободе отшельничества» они все же наслаждались «жизнью, подобной ангельскому блаженству»371. Для аскетов пустыня была одновременно и пристанищем демонов, и царством блаженства в гармонии с тварным миром. Отношение к диким животным было тоже амбивалентным. Их воспринимали и как приспешников дьявола, и как обитателей рая, на время ненадежно восстановленного вокруг отшельника или монаха. На ранних этапах истории христианства келья монаха в пустыне и церковь в миру считались уменьшенными копиями рая. Их присутствие сообщало окрестностям ауру святости, так что поблизости от них можно было увидеть нечто райски невинное372.
В Америке парадоксальное представление о «нетронутой природе» обрело новую жизнь. Пуритане Новой Англии верили, что открывают в Новом Свете новую эру церкви и что новая реформированная церковь должна будет расцвести подобно саду в огражденной пустыне. С другой стороны, как выразился пуританский проповедник и лексикограф, «индейский апостол» Джон Элиот (1604–1690), в нетронутой природе «не было ничего, кроме тяжких трудов, нужды и пустынного соблазна». Проповедник и писатель Коттон Мэзер (1663–1728) демонстрировал в своих сочинениях такое же амбивалентное отношение к пустыне, которое можно найти в Ветхом и Новом Заветах. Мэзер представлял пустыню империей Антихриста, наполненной пугающими опасностями, демонами, драконами и огненными летающими змеями. Будучи в другом настроении, он утверждал, что Провидение предначертало североамериканской пустыне стать безопасным убежищем реформаторской церкви.
Мэзер, способный с полной серьезностью говорить о демонах и драконах американских лесов, умер в 1728 году. В том же году виргинский сквайр, плантатор и писатель Уильям Берд впервые увидел Аппалачские горы. Он описал их с романтическим пылом. Когда туман закрыл обзор, Берд посетовал на «утрату этого первозданного вида». Уезжая обратно, он выражал неудовольствие, покидая «столь нетронутый и столь приятный» пейзаж. В то время как Мэзер видел дикую природу сквозь мрачные очки теологии, Уильям Берд рассматривал ее через цветное стекло романтизма, который в то время начинал набирать популярность. Пионеры не ценили дикой природы – она была и препятствием, которое нужно было преодолеть, чтобы добыть себе пропитание, и постоянной угрозой этому пропитанию. Проповедники раннего колониального периода считали дикую природу обиталищем демонов и лишь в редких случаях – средой, которая защищала церковь. В течение XVIII века пропасть между пионерами, продолжавшими воспринимать нетронутую природу как препятствие, и образованными джентльменами, смотревшими на нее глазами туристов, знакомых с трудами европейских философов-деистов и поэтов-натуралистов, продолжала расширяться.
По мере того как население росло, а поля и поселки быстро разрастались, продвигаясь все дальше на Дикий Запад, представители американской художественной элиты, жившие на востоке, испытывали все большее беспокойство по поводу стремительного исчезновения нетронутой природы. Знаменитый орнитолог и автор труда «Птицы Америки» Джон Джеймс Одюбон, в 1820‑х годах путешествовавший в поисках разных видов птиц в долине реки Огайо, множество раз сталкивался с уничтожением леса. Пейзажист Томас Коул сетовал, что природа обречена: «Всякий холм и всякая долина обращаются в алтарь мамоны». Он считал, что нетронутая природа исчезнет через несколько лет. Поэт, журналист и редактор Уильям Каллен Брайант был настроен столь же пессимистично. После путешествия в область Великих озер в 1846 году он с грустью предрекал будущее, в котором некогда дикие и уединенные леса будут заполнены коттеджами и пансионами. Чувствительные и красноречивые люди, и в частности Генри Дэвид Торо, призывали к сохранению природы. Призыв возымел действие. Йеллоустонский национальный парк (1872) и лесной заповедник Адирондак (1885) стали первыми в мире примерами сохранения обширных территорий дикой природы в общественных интересах373.
В конце XIX века американцы приписывали нетронутой природе целый ряд достоинств. Она воплощала собой божественное и побуждала человека к созерцанию. В ее уединении человек обращался к мыслям о возвышенном, удаляясь от соблазнов мамоны. Нетронутая природа начала ассоциироваться с фронтиром и первопроходцами – и, таким образом, с качествами, которые мыслились типично американскими. Она способствовала стойкости и мужественности. Растущая любовь к нетронутой природе, как и любовь к сельской местности, была реакцией на реальные и воображаемые проблемы городской жизни. Однако обращение к нетронутой природе не было развитием деревенского идеала. В некотором отношении эти идеалы противоречили друг другу, ведь непосредственную угрозу природе представляет прежде всего расширение сельской местности, а не городов. Значение «срединного региона» может быть выражено посредством трех разных образов: пастухи на буколическом пейзаже; сквайр в загородном поместье, читающий книгу под вязом; фермер на своей ферме. Ни один из этих образов не выражает значений, связанных с дикой природой. У фермера мало общего со свободным пионером, а дух праздности, характерный для удалившегося в свое поместье образованного джентльмена, – прямая противоположность рузвельтианскому культу мужественных приключений в дикой природе374.
Люди редко понимают, насколько парадоксальна идея сохранения нетронутой природы. Понятию «нетронутая природа» нельзя дать объективное определение: это в равной степени и описание природы, и умонастроение. К тому моменту, когда мы оказались способны говорить о сохранении и защите нетронутой природы, она уже утратила множество присущих ей значений, например библейского ужаса и трепета, а также чувства возвышенного, которое намного превосходит мир человека и непостижимо для него. В наши времена «нетронутая природа» стала символом упорядоченных процессов органического мира. Как умонастроение, настоящая «нетронутая природа» существует только в огромных расползающихся городах (глава 9, рис. 10д).