Преданность родному дому, городу и стране – сильное чувство. Ради них проливается кровь. Сельская местность, напротив, возбуждает менее определенные сентиментальные чувства. Пытаясь осознать, в чем заключается особенность этой формы топофилии, полезно помнить, что значение определенной среды можно определить через ее противоположность. «Учит жажда воде. / Море – земле впереди» (стихотворение Эмили Дикинсон)352. Выражение «родной дом» теряет свой смысл в отрыве от «путешествия» и «заграницы». Клаустрофобия предполагает агорафилию. Для того чтобы заострить внимание на преимуществах сельской местности, требуется их антитеза – город, и наоборот. Вот образцы деревенского чувства, почерпнутые из произведений трех поэтов:

В первом отрывке выражены чувства Горация (65–8 гг. до н. э.), во втором – Тао Юаньмина, китайского поэта IV века, а в третьем – англичанина Генри Нидлера, писавшего в начале XVIII века. Поучительна согласованность чувства трех поэтов, которые принадлежали к разным временам и культурам. Все они имели общий опыт, пытаясь обрести покой в деревне после соблазнов и сумятицы городской жизни.

Когда общество достигает определенного уровня сложности и утонченности, люди начинают замечать и ценить сравнительно простые радости природы. Самый ранний случай разделения городских ценностей и ценностей природы появляется в «Эпосе о Гильгамеше», который был составлен в Шумере в конце III тысячелетия до н. э. Гильгамеш был правителем богатого и могущественного города Урук. Он наслаждался благами цивилизации, хотя они и не приносили ему полного удовлетворения. Вместо того чтобы искать успокоения среди аристократии, Гильгамеш подружился с диким человеком Энкиду, который ел травы вместе с газелями, теснился к водопою с дикими зверями и не умел питаться хлебом356. «Эпос о Гильгамеше» не описывал реальных ландшафтов. Положительные стороны дикой природы олицетворял человек Энкиду. Отношение к сельской местности, о котором свидетельствуют приведенные выше отрывки, могло сформироваться лишь после того, как были построены большие города, напряжение политической и бюрократической жизни которых сделало привлекательной жизнь в деревне. Это чувство романтическое, поскольку удалено от любого реального знания природы. Оно также пропитано меланхолией: представители образованной элиты на время удаляются в деревню и пребывают там в праздной непринужденности, много размышляя о суете служебных обязанностей, но не задумываясь о том, как прокормиться.

В основе романтического отношения к природе лежат привилегии и богатство города. В древние времена человек наслаждался природой более непосредственно и непринужденно. Свидетельства «Ши-цзин»357 позволяют предположить, что древние китайцы ценили красоту земли, но не видели красоты в сельской местности, которая осмыслялась как отдельный ландшафт и противопоставлялась городу. В этой стихотворной антологии мы в основном встречаем описания деревенских работ – очистки леса от травы и деревьев, пахоты, строительства дамб. Должно быть, это неплохие зарисовки сельского хозяйства середины периода Чжоу (ок. 800 – 500 гг. до н. э.). Позже, в IV и III веках до н. э., были построены города впечатляющих размеров. Стены одного поселения включали в себя территорию площадью около десяти квадратных миль (2589 гектаров), в то время как в другом, Линьцзы, вероятно, проживали около семидесяти тысяч семей. Это было также время постоянных войн. Возможно, условия были таковы, что придворные чиновники не слишком возражали против того, чтобы удалиться от междоусобиц в деревню. Изгнание из столицы, должно быть, не было сопряжено с большими тяготами, но все же ощущалось как таковые, поскольку в Китае, даже в бассейне реки Янцзы, все еще существовали обширные пространства девственной природы. Они не обеспечивали безопасности и не доставляли удовольствия. Поэт Цюй Юань, изгнанный в 303 году до н. э. за несогласие с военной тактикой царя Хуая, скитался в окрестностях озера Дунтинху на севере провинции Хунань. Он обнаружил там «темные и бескрайние леса, обиталища обезьян. И горы, влажные от дождевых туманов, такие высокие, что скрывали солнце»358.

1. Эдемский идеал

2. Городская революция и космический идеал

3. Два противопоставляемых друг другу идеала

4. Идеал «Срединного ландшафта» (Идеал Джефферсона: конец XVIII – середина XIX века)

5. Ценности конца XIX века

6. Ценности середины и конца XX века

* В оригинале Туан использует термин urban sprawl, которым обозначается пригородное расселение городов современного типа, связанное с появлением автомобилей и массового жилищного строительства. Это явление, которое впервые было описано в США в 1950‑х годах, а сейчас обнаруживается по всему миру, настолько характерно, что современные русскоязычные географы используют для его обозначения прямую кальку с английского, то есть «городской спрол». – Примеч. ред.

Рис. 9. Дикая природа, сад, город

«Срединному ландшафту» фермеров средней руки угрожает, с одной стороны, город, а с другой – дикая природа. На самом деле это было время, когда и город, и «срединный ландшафт» увеличивались за счет дикой природы, отсюда:

К концу правления династии Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.) сформировался тип привязанности к сельской местности, ставший со временем типичным для представителей знати. Конфуцианский философ Чжун Чжан-тун359 жил во времена великих политических потрясений, закончившихся падением этой династии. Он писал с меланхолией:

Все, что мне нужно, – хорошие земли и просторный дом, с холмами позади и полноводным ручьем впереди, окруженный прудами, бамбуком и деревьями, с огородом на юге, фруктовым садом на севере… Также двое или трое товарищей, склонных к философии, обсуждающих Дао или изучающих какую-нибудь книгу… и спокойное шествие по жизни, беглый взгляд на Небеса и Землю, и на то, что находится между ними, свободный от осуждения моих товарищей360.

Ученые-чиновники, управлявшие китайской империей на протяжении примерно двух тысячелетий, разрывались между городскими и сельскими соблазнами. В городе ученый мог удовлетворить свои политические амбиции, однако ценой этого было подчинение конфуцианским строгостям и риск осуждения. В сельской местности чиновник мог вырваться из служебных сетей, и в качестве компенсации за это наслаждался радостями учености и тихим счастьем жизни, посвященной постижению Пути (Дао). У китайской знати были прочные сельские корни. Самые умные и успешные ее представители переезжали в города, где вели достойную, хотя и довольно ненадежную жизнь чиновников. Профессор социологии Вольфрам Эберхард замечал, что иногда они выбирали жить за городом в роскошных усадьбах, которые поэтично именовались «хижинами из травы». Там они становились приверженцами даосизма, что было психологической реакцией на жизнь, проведенную в смирительной рубашке конфуцианства. Еще чаще такие чиновники уходили в отставку на время, «когда политическая ситуация в городе становилась неблагоприятной или опасной. После того как ситуация менялась, «даосы» часто возвращались в город и снова становились „конфуцианцами“»361.

В Европе можно назвать три эпохи, для которых были характерны поэты, красноречиво воспевавшие преимущества, которыми сельская местность отличалась от города: эллинистический или александрийский период, эпоха Августа в Риме и период романтического искусства, начавшийся в XVIII веке. Тоска по деревне существовала в Греции еще до Александра Македонского. Афиняне, например, ощущали ностальгию по простой сельской жизни, когда были оторваны от своих полей во время затяжной Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.). Однако в классический период греческой литературы сельские идиллии были периферийной темой. Тема оказалась актуальной для великих городов эллинистического мира, поэты которых тосковали по сельской простоте и выступали против городской искусственности. Пасторальные стихи Феокрита (ок. 300 – ок. 260 гг. до н. э.) исполнены деревенского покоя. В стихотворении, описывающем личный опыт деревенского праздника, изображена сцена, происходящая на острове Кос в разгар лета. Обратите внимание, как важны для поэта деревенские звуки:

Великолепию Рима времен Августа противопоставлялись сельские идиллии, красноречиво описанные в поэзии Вергилия и Горация. Родиной Вергилия была роскошная долина реки По близ Мантуи. Его стихи вызывают к жизни картины поднявшихся среди пастбищ темных дубов и древних буков, между которыми бродят небольшие стада овец и коз. «Буколики» Вергилия изображали идеально счастливую жизнь на прекрасной земле, но, однако, в каждой из них очарование было смешано с грустью. С одной стороны над Вергилиевой Аркадией нависала тень императорского Рима, с другой ей грозили неприветливые болота и голые камни. Гораций обрел вдохновение и покой на своей вилле, располагавшейся за пределами Рима, в окрестностях Тиволи. Он удалился туда отчасти по причине пошатнувшегося здоровья, отчасти – благодаря усилившейся с возрастом любви к уединению и простоте жизни. Поэт воспевал деревню как антитезу города, противопоставляя свою мирную жизнь в уединенной долине не только грязному воздуху Рима, но также его показной роскоши, хищному стяжательству и грубым наслаждениям363.

Европейские мыслители XVIII столетия обожествляли природу. Для философов и особенно для поэтов природа была символом мудрости, духовного умиротворения и святости. Считалось, что она способна стать для людей источником религиозного рвения, нравственной чистоты и мистического постижения человека и Бога. В начале века похвалы сельской местности были скорее подражанием древним римлянам, чем подлинным расцветом интереса к природе. Английский писатель, поэт и критик Сэмюэл Джонсон замечал в 1751 году: «Воистину, едва ли найдется писатель, который не прославил бы счастья сельского уединения». Литераторы того времени были горожанами, поскольку именно в большом городе, в частности в Лондоне, открывались политические и финансовые возможности. Однако они, похоже, были настроены против этого места. В стихах неоклассицистских поэтов первой половины XVIII века множество раз встречалась тема уединенной жизни. Они описывали желание покинуть «развеселый город, в котором царят порочные наслаждения» ради «скромных равнин»364. Джентльмены удалялись в сельскую местность ради уединения, которое позволяло предаваться размышлениям и созерцанию. Поэт Уильям Шенстон стремился «поселиться под этой мирной сенью», где мог бы освободиться от уколов честолюбия365. Генри Нидлер, как уже отмечалось, отправился в деревню, чтобы читать книги, а не созерцать природу. Чувства, связанные с деревней, в той мере, до какой они вообще были искренними, зачастую были пропитаны меланхолией. Поэты описывали, как человек уносился «от одиночества к хандре; к обретению печального удовольствия в бледных красках вечера, мраке и таинственности ночи, темном церковном дворе, пустынных руинах… в осознании бренности человека и неотвратимости смерти»366. Однако к середине XVIII столетия появились ясные признаки более непосредственного понимания природы, которое уже не ограничивалось пределами сельской местности и включало в себя горы, пустыни и океаны.

В Северной Америке мотив городской порочности и сельской добродетели настолько популярен, что его можно считать фольклорным. Противопоставление города и деревни возникало в американской культуре неоднократно: сначала оно имело форму приятного слуху противопоставления развращенной Европы безгрешной Америке, затем, когда в самой Америке завелась промышленность и она начала быстро обзаводиться большими городами, вошла в употребление оппозиция между промышленно развитым Восточным побережьем, погрязшим в служении мамоне, и добродетельной сельскохозяйственной внутренней частью страны. На пропаганду того, что английский писатель Лео Маркс назвал «пасторальным идеалом», оказал большое влияние третий президент США Томас Джефферсон. Джефферсон был, несомненно, знаком с пасторальной литературой. Он мог цитировать Феокрита по-гречески. Хорошо известно его пристрастие к латинским поэтам. В юности он прилежно читал произведения Джеймса Томсона, одного из первых поэтов, воспевшего ключевую роль Провидения во всех, малых и грандиозных, произведениях природы. По словам Томаса Джефферсона, «те, кто трудится на земле – избранники Бога, – если у него вообще есть избранники, – души которых он сделал хранилищем главной и истинной добродетели». И напротив, «чернь больших городов столь же мало способствует чистоте государства, сколь язвы – здоровью человека»367.

В Европе любовь к сельской местности оставалась в основном литературной условностью, время от времени воплощавшейся в материи в ходе распространения и обустройства загородных поместий. В Америке, однако, возвышенная идея человеческих добродетелей, процветающих в Аркадии, достигла уровня политической программы. Третий президент Республики был готов обратить всю мощь и богатство государства на развитие аграрного идеала. Американская общественность отнеслась к этому положительно.

На протяжении XIX века образ довольных жизнью и добродетельных сельских жителей был доминирующим символом национальных устремлений. Что интересно, этот идеал не препятствовал и даже не сильно мешал накоплению капитала и ревностному стремлению к технологическому прогрессу, которые, объединившись, превратили Америку в великую индустриальную державу. И все же это была далеко не простая риторика. Привязанность к сельскому образу жизни пронизывает всю американскую культуру. С ней связаны запустение городов, бегство в пригороды, массовый исход за город на выходные и экологические движения. Политически она

проявляется в «локализме», который используется для противостояния адекватной национальной системе образования, в мощи аграрного блока в Конгрессе, в особых экономических поблажках, оказываемых «аграриям» посредством государственных субсидий, и в государственных избирательных системах, позволяющих сельским жителям сохранять свою долю политической власти, сильно не соответствующую его пропорциональной доле по отношению к остальному населению368.