С момента рождения современного европейского государства патриотизм как эмоция редко привязан к какой-либо конкретной местности. С одной стороны, его пробуждают абстрактные категории гордости и власти, с другой стороны – определенные символы, например флаги. Современное государство слишком огромно, его границы чрезвычайно условны, территория слишком неоднородна, чтобы порождать привязанность, проистекающую из личного опыта и непосредственной знакомости. Современный человек победил расстояние, но не время. За свою жизнь современный человек, как и люди в прошлом, способен прочно укорениться лишь в небольшой части мира.

Патриотизм – это любовь к своему отечеству или родине. В древние времена это было исключительно местное чувство. Греки не распространяли патриотическое чувство на весь грекоязычный мир, но лишь на малые его фрагменты, такие как Афины, Спарта, Коринф и Смирна. Финикийцы были патриотами Тира, Сидона или Карфагена, но не Финикии в целом. Город вызывал глубокие эмоции, особенно когда подвергался нападениям. Когда римляне решили наказать карфагенян за неповиновение, сровняв их город с землей, карфагеняне умоляли завоевателей пощадить город с его камнями и храмами, которые были ни в чем не виноваты, и вместо этого предлагали римлянам истребить все население. В Средние века подданство предполагало присягу, принесенную владыке, или городу, или тому и другому сразу, а следовательно, всей территории. Подданство распространялось на самые разные территории, а не на одну страну с четкими границами, при выходе за которые она должна была обратиться в безразличие или ненависть. Современную страну как большое ограниченное пространство трудно воспринимать непосредственно. Чтобы постичь ее реальность, индивиду требуется усвоение определенных видов знаний. Десятилетия или даже столетия спустя после того, как образованные элиты усвоили идею «нации», существовала значительная часть населения, которая никогда о ней не слышала. Так, например, подавляющее большинство крестьян в царской России XIX века совершенно не осознавало своей принадлежности к русскому обществу, объединенному общей культурой.

Существует два вида патриотизма: местный и имперский. Местный патриотизм основан на непосредственном восприятии места и на чувстве недолговечности блага: никто не может поручиться, что вещи, которые мы любим, продолжат существовать. Имперский патриотизм питается коллективным эгоизмом и гордостью. Подобные настроения особенно превозносятся во времена роста имперских амбиций, как, например, в Риме в I веке до н. э., Британии в XIX веке и Германии в XX веке. Это чувство не привязано ни к чему конкретно географическому. Фраза Киплинга «Я не люблю врагов моей империи» звучит фальшиво, поскольку невозможно испытывать эмоциональной привязанности к такой огромной системе безличной власти, как империя. Ни один здравомыслящий человек не может воспринимать империю как жертву – недолговечное благо, которому угрожает гибель и которое нуждается в нашем деятельном участии349.

Англичане служат примером современной страны, которая достаточно мала, чтобы быть уязвимой, и поэтому способна пробуждать глубинную тревогу своих граждан, когда ей что-то угрожает. Шекспир великолепно выразил в «Ричарде II» (акт 2, сцена 1) этот тип местного патриотизма. Обратите внимание на теплоту, с которой он говорит о «счастливейшем племени», «малом мире» и «благословенном крае»:

Претензия на «любовь ко всему человечеству» вызывает у нас подозрения, но и чувство топофилии кажется фальшивым, когда распространяется на большую территорию. Для топофилии, по-видимому, нужен масштаб, соответствующий биологическим потребностям и перцептивным способностям человека. Кроме того, люди легче отождествляют себя с какой-то территорией, если она кажется им чем-то естественным, природным. Эмоциональная привязанность не может распространяться на всю империю, поскольку она зачастую является конгломератом разнородных частей, которые удерживаются вместе силой. Малая родина (pays351), напротив, обладает исторической целостностью и может быть настолько небольшой физико-географической единицей (долиной, побережьем или известняковой скалой), чтобы ее можно было изучить непосредственно. Современное государство помещается где-то между двумя этими масштабами. Оно обладает определенной исторической целостностью, власть в нем более распылена и не является столь заметным связывающим элементом, как в империи. С другой стороны, современное государство все-таки слишком велико, чтобы быть постижимым на непосредственном опыте, а его форма слишком искусственна, чтобы оно воспринималось как природная единица. Политические лидеры стремятся расширить границы страны до какой-нибудь реки, горы или моря не только из соображений обороны, но и для поддержания иллюзии органического единства. В то время как и государство, и империя слишком велики для формирования подлинной топофилии, парадоксально осознавать, что планета Земля сама по себе способна формировать такую привязанность. Эта способность определяется тем фактом, что Земля – несомненно объект естественного происхождения, обладающий общей историей. Слова Шекспира «благословенный край» и «алмаз в оправе серебристой моря» вполне уместно приложить к самой нашей планете. Возможно, в некоем идеальном будущем мы будем испытывать глубокую привязанность не только к малой родине, с которой связаны самые теплые воспоминания, но и ко всей Земле в целом.