Искусствовед, историк и писатель Кеннет Кларк обращал внимание на эфемерность визуального удовольствия: «Мне видится, что чистое эстетическое наслаждение (так называемое) может длиться не дольше, чем наслаждение ароматом апельсина, в моем случае не более двух минут»325. Чтобы сосредоточиться на каком-нибудь шедевре подольше, требуется знание истории создания и восприятия произведения, которая удерживает ваше внимание, пока эмоции не обретут второе дыхание. Кларк считает, что за то время, пока он вспоминает факты из жизни художника и пытается определить место находящегося перед ним произведения в истории развития его творческой манеры, его восприимчивость постепенно восстанавливается. Внезапно ему открывается прекрасный фрагмент рисунка или особый цвет, которые остались бы незамеченными, если бы его интеллект не дал глазам повода подсознательно на них сосредоточиться.

Слова Кларка о восприятии произведений искусства справедливы и в отношении восприятия ландшафтов. При всем своем великолепии ландшафт не удержит вашего внимания, если ваш взгляд не задержится на нем по какой-то иной причине, например в связи с воспоминаниями об исторических событиях, связанных с этим видом, или со знанием о геологической структуре, лежащей в его основании. О важности исторических ассоциаций писал Ф. Л. Лукас:

Когда я впервые увидел с Адриатики покрытые облаками хребты Акрокеравнии, или сияющий под солнцем и бурей Левкадийский мыс, или представший передо мной при взгляде из Саронического залива Гиметт, пурпурный от заката, это было нечто более сильное, чем даже поэзия. Те же самые очертания и краски не произведут такого эффекта, если вы увидите их в Новой Зеландии и Скалистых горах. Половина преображающего их великолепия восходит к поэзии двухтысячелетней давности или к памяти о том, другом, закате на Гиметте, когда Сократу принесли цикуту326.

Самые яркие эстетические впечатления от природы, скорее всего, застигнут вас врасплох. Красота ощущается как внезапный контакт с аспектом реальности, о котором вы раньше не подозревали, чем-то, что оказывается противоположным вкусу, приобретенному в связи с определенными ландшафтами, или теплым чувствам, связанным с хорошо известными вам местами. Несколько примеров помогут прояснить природу этого опыта.

Один из них – драматическое восприятие поэтом Уильямом Вордсвортом горы Хелвеллин в Озерном крае. Как-то ночью Вордсворт и писатель, эссеист Томас де Квинси вышли из деревни Грасмир, чтобы встретиться с почтальоном, который обычно приносил им новости о войне на континенте. Они с нетерпением ждали новостей и напрасно простояли на обочине больше часа. С извилистой дороги не доносилось ни звука. Время от времени Вордсворт вытягивался на дороге и прижимал ухо к земле в надежде уловить скрежет колес. Позже Вордсворт сказал де Квинси:

В тот момент, когда я приподнял свою голову от земли, окончательно потеряв в эту ночь всякую надежду, в тот самый момент, когда все органы моего внимания освободились от сковывавшего их напряжения, яркая звезда повисла в воздухе над очертаниями темной массы Хелвеллина, внезапно попала мне на глаза и пронизала мои способности восприятия таким воодушевлением и чувством Бесконечного, которых я бы не испытал при других обстоятельствах327.

Дневники путешествовавших исследователей богаты этими внезапными открытиями красоты природы. Примеры: описание Йосемитской долины в минуту затишья, наступившего во время снежной бури, составленное американским геологом, альпинистом и писателем Кларенсом Кингом328, или почти мистической силы описание встречи британского офицера и писателя Фрэнсиса Янгхазбенда с горой Канченджангой, в котором дымка, обычно окутывающая гималайский пик, неожиданно исчезает, чтобы представить миру его отдаленное, вечное великолепие329. Такой опыт выпадает даже на долю людей, не особенно любящих природу. Политолог, журналист, антрополог Уильям Макговерн, как и многие, полагал, что чрезмерное изобилие ландшафтов, как литературных, так и реальных, способно утомлять и погружать в сон. В 1920‑х годах Макговерн читал лекции в лондонской Школе востоковедения. Он хотел увидеть Тибет и изучить буддийские манускрипты Лхасы. В Индии его прошение о поездке в Лхасу было отклонено. Неустрашимый ученый-авантюрист отправился в Лхасу переодетым и едва не погиб в этой авантюре. Физические испытания явно значили для него больше, чем созерцание пейзажей. И все же однажды во время своего опасного путешествия, когда солнце наконец показалось из‑за облаков и осветило вершины Гималаев, Макговерн признался, что «это был самый прекрасный вид, который я когда-либо видел, и даже такой флегматичный и скучный человек, как я, имел все основания насладиться его величием»330.

Удовольствия от визуального наслаждения природой различаются по характеру и насыщенности. Удовольствие может быть не более чем принятием социальных норм. Большая часть современных поездок к достопримечательностям, по-видимому, продиктована желанием собрать как можно больше наклеек национальных парков331. Фотоаппарат – обязательная принадлежность туриста, так как с его помощью он может доказать себе и соседям, что действительно побывал на озере Крейтер332. Снимок, который не удался, вызывает такое сожаление, как будто само озеро перестало существовать. Такие мимолетные встречи с природой явно недотягивают до чего-то подлинного. Туризм имеет социальное значение и приносит пользу экономике, но не объединяет человека и природу333. Восприятие ландшафта становится более личным и продолжительным, когда оно связывается с воспоминаниями о приключившихся с людьми событиях. Эстетическое удовольствие также становится более веским, когда смешивается с ученой любознательностью. Глубокое осознание красоты природы обычно имеет характер внезапного откровения. Такое откровение гораздо меньше зависит от общепринятого мнения, а также, по-видимому, и от характера самой окружающей среды. Привычные и даже унылые пейзажи могут внезапно раскрыться с не замечавшейся прежде стороны, и это новое осознание реальности иногда воспринимается как красота334.