В прошлой части мы рассмотрели две составляющие модели трех био (генетику и фармакологию), третья, нейрология, заслуживает отдельного внимания, а в контексте изучения религии – даже пристального рассмотрения. Возникновение современных нейронаук и связанного с ними мировоззрения уходит корнями в психиатрию: само нейромолекулярное отношение к психическому процессу было обусловлено психофармакологической революцией и эффектами, которые новые лекарства могли оказывать на поведение и мышление. Рука об руку с достижениями в психофармакологии шли генетические исследования, направленные на выявления истоков психических болезней; примерно в это же время был открыт и чрезвычайно значимый для современных нейронаук феномен нейропластичности – способности мозга многократно переписывать свои структуры за небольшие периоды времени. Разработанный несколько позднее метод нейровизуализации стал последним основанием для оформления комплекса нейронаук и его быстрого выдвижения в авангард современной науки. Происходит то, что именуется исследователями концептуальным сдвигом, оформившим нейромолекулярное видение мозга, предполагающее, что структура и процессы мозга и центральной нервной системы «стали понятны как материальные процессы взаимодействия молекул в нейронах и синапсах между ними»565. Одним из основных последствий этого сдвига стала, как отмечалось в предыдущей части, перестройка программы американского Национального института психического здоровья, сфокусировавшегося в первую очередь на нейроисследованиях, а с 2014 года вообще отказавшегося от финансирования клинических испытаний, не включающих в себя генетическую или нейробиологическую составляющую.
Мода на нейронауки, начавшаяся в конце 1990‑х, создала огромную культурную среду, разветвленную сеть наук, практики, способов самопонимания, укорененных в нейродискурсе566. Можно наблюдать, что в обществе бытует разделяемое на имплицитном уровне убеждение, что нейробиология есть вершина всех форм знания, наука по преимуществу направленная на открытие фундаментальных основ всех форм человеческой жизни, по отношению к которым социогуманитарная сфера – лишь пространство дескрипции, базирующейся на тех основаниях, которые открывает нейронаука. Имеет место мнение, что нейронауки обладают глубиной объяснения по преимуществу. Так, согласно одному из исследований, нейронаучная информация делает любые аргументы более весомыми, использование нейровизуализации (картинки с изображением мозга) придает данным априорную научную глубину и основательность, все это заставляет говорить о притягательной привлекательности нейробиологических объяснений567. Исследователи выделяют три ключевых аспекта нейровизуализации как культурного феномена568: 1) нейрореализм – использование риторики нейронаук и МРТ-изображений может сделать рассматриваемый с их помощью феномен «некритически реальным, объективным или эффективным в глазах общественности»569; 2) нейроэссенциализм – вера в то, что нейровизуализация (в первую очередь через сканирование мозга) открывает прямой доступ к разуму, к тому, что мы думаем и чувствуем на самом деле (в медиа нейроэссенциализм выражается частыми сообщениями о том, что ученые научились читать мысли); 3) нейрополитика – использование результатов нейронаук и в первую очередь нейровизуализации для влияния на политику.
Нейронауки породили особый стиль описания жизни. Например, в антропологическом исследовании, посвященном биполярному расстройству, Эмили Мартин уловила эту разницу в понимании болезни, обратив внимание на то, что ее респонденты нередко говорят: «Я часто слышала от своего психиатра, что моя проблема связана с моими нейротрансмиттерами, и всегда находила это утешительным»570. По этой логике тот, кто не рассматривает свое состояние как зависящее от биохимии мозга, воспринимает мир в категории воли, так, как если бы болезнь можно было контролировать и управлять ею, а это приводит к моральной ответственности самого больного. Биологическое объяснение механизмов болезни оказывает дестигматизирующий эффект, снимая бремя ответственности с воли человека, которое имплицитно присутствовало благодаря традиции понимания морального субъекта в западной мысли571. Понимание своего поведения, процессов внутреннего мира, успехов и неудач, болезней (пример тому – теория депрессии как химического дисбаланса) через оптику нейронаук сформировало особый тип самопонимания и даже особый тип субъекта. Социальные исследователи предлагают называть его «церебральным субъектом»572 или «нейрохимическим Я»573. Определение особого типа субъекта, обусловленного изменениями в научных проектах по изучению человека, впервые было предложено биологом Скоттом Гилбертом574, выделившим четыре взгляда на человеческое Я: фенотипический, иммунологический, генетический, нейронный. Каждый из этих взглядов связан с различными типами политики в отношении тела, научными программами, культурными процессами. Эпоха 1980–1990‑х стала эрой геномики и, как следствие, генетического субъекта и завершилась в 2004 году с окончанием проекта «Геном человека». Для эпохи характерно чрезвычайное культурное влияние генетики, выражавшееся в том числе и в убеждении, что вся жизнь человека обусловливается его генами. Исследователи культуры говорят об этой идеологической стороне геномики как о «мистике ДНК»575. К концу 1990‑х годов образ мозга, сформированный посредством нейровизуализации, становится новой культурной иконой576 современности, потеснив, а в дальнейшем и оттенив геномику как не столь всеобъемлющую теорию объяснения тайн человеческого бытия. Именно так возникает церебральный субъект, склонный рассматривать себя и свой внутренний мир с точки зрения биохимии мозга, активации его различных долей, приравнивать разум к мозгу и отождествлять себя с физическим мозгом577. Ёмко эту идею выразил один из ведущих нейроисследователей начала XXI века Майкл Газзанига, заметив: «Этот простой факт ясно показывает, что вы – это ваш мозг»578. Примечательно, что нейронауки, несмотря на их сравнительно недолгую историю, представляют собой на удивление монолитный феномен, в отличие от психиатрии и тем более психологии, по всему миру они базируются на одной и той же системе допущений, концепций, методов и играют одну и ту же роль в общественном дискурсе. Причину единства можно выразить словами Мелиссы Литтлфилд и Дженелл Джонсон – исследователей нейронаучного поворота, по мнению которых нейро «обозначает гипотетическое местоположение (т. е. нервную систему, мозг, нейрон), где нам следует искать ответы на наши глубочайшие вопросы о сознании, обучении, самости и так далее»579. Такое единство добавляет нейронаукам весомости, поскольку подтверждает их претензию считаться настоящими науками, открывающими единые принципы и законы человеческого устроения.
Многие исследователи-гуманитарии не согласились с таким положением дел, поскольку с точки зрения истории мысли непоколебимая вера современного общества в нейронауки в первую очередь является верой сродни религиозной. Говоря метафорически, общество выдало нейронаукам огромный кредит доверия, но вопрос: оправдывают ли они этот кредит? Понять это можно, если обратиться к рассмотрению нейронаук как социальной, культурной и психологической реальности, сформировавшейся в особых исторических условиях.
Представить портрет нейронаук как культурного феномена можно, обратившись к труду «Быть мозгом: создание церебрального субъекта» Фернандо Видаля и Франсиско Ортеги580, в котором авторы выделяют несколько основополагающих принципов. Это, во-первых, максима: разум есть то, что создается мозгом. Поскольку нейронауки идеологичны, то эта мысль не есть рабочая гипотеза, она берется как аксиома, уже доказанный факт, на котором возводится дальнейший комплекс. Значимость ее заключается в первую очередь в том, что она валидирует примат биологических наук над социальными, по умолчанию понимая человека лишь как биологический (биохимический, церебральный) субъект, нивелируя все остальные внебиологические факторы или в лучшем случае отводя им роль второстепенных. Во-вторых, единой целью многообразия нейронаук стало выявление нейробиологических основ, биологических субстратов, корреляций, на которых базируется вся человеческая деятельность. В-третьих, главный инструмент такого выявления – нейровизуализация. В-четвертых, общим принципом использования нейровизуализации становится корреляция между структурами мозга, чья активность фиксируется с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии, и процессами поведения, которые должны быть связаны с этими структурами или обусловлены/вызваны ими. В-пятых, поскольку корреляции не являются подтверждением причинно-следственной связи, то система нейронаук выстраивается на богатых интерпретативных стратегиях, толкующих получаемые в ходе исследований данные. Роль интерпретации оказывается столь большой, что значительная часть материала, получаемого нейронауками, является не фиксацией фактического положения дел, а толкованием нередко размытых и неоднозначных данных. Следствие этого – двойственность: кажущаяся самой строгой и научно обоснованной методология связана со спекулятивностью программных заявлений и шаткостью выводов, сделанных на основе полученных данных.
Рассмотрение нейронаук в историческом контексте показывает, что это вовсе не молодая дисциплина, чьи недочеты можно списать на болезни роста. Нейронауки берут свое начало в идеологии рассмотрения человека как материального существа, все проявления природы которого вернее понимать как проявления работы его мозга. Эта идеология развивалась в течение XVII века, стала неотъемлемой частью процесса секуляризации и в дальнейшем сформировала весь набор основных аргументов, объяснительных моделей и культурных стратегий, на которые ныне наложился технический прогресс, позволивший нейронаукам оформиться к концу XX века в современный феномен. Т. е. в идеологии, стоящей за нынешним нейробумом, нет ничего принципиально нового, а поскольку значительную часть в процессе исследований играет интерпретация данных, всегда имеющая идеологические основы, то возникает закономерный вопрос: насколько новые и объективные знания о человеке дают нам самые современные и дорогостоящие технологии?
При историческом исследовании вопрос новизны встает еще острее. Например, центральная для современных нейронаук теория локализации мыслительных, эмоциональных и поведенческих процессов в конкретных отделах мозга возникает в XIX веке с первыми открытиями в сфере экспериментальной психофизиологии, разрушившими господствовавший до этого в психиатрии френологический проект581. Анатомо-клинический метод, взятый на вооружение такими учеными, как Поль Брока (1824–1880) и Карл Вернике (1848–1905), предполагал наличие корреляции между физической травмой головного мозга и симптомами расстройства, наблюдавшимися у пациента. Изучение истории болезни и данные аутопсии привели Брока к предположению, что способность к членораздельной речи, возможно, находится во второй или третьей лобной извилине, на основании этого он вывел более общее заключение: «высшие „способности мозга“, такие как суждение, рефлексия, сравнение и абстрагирование, находятся в лобных долях, тогда как чувства, склонности и страсти зависят от височных, теменных и затылочных долей»582.
Если говорить об общей идее биологического редукционизма, сводящего процессы сознания к деятельности мозга и соотносящего мозг человека и животных, то мы с ней сталкиваемся довольно часто. Популярность нервов как гипотезы, объясняющей дисфункции в поведении и мышлении, проистекает отсюда. После открытия Брока идею биологического редукционизма выдвигали социальный реформатор Огюст Форель (1848–1931) и немецкий невролог Оскар Фогт (1870–1959). Но хронологически современные нейронауки начинаются в 1963 году, когда в заявке НАСА на государственный грант появляется Программа исследований в области нейронаук, реализуемая группой, работавшей в ряде американских университетов. Так нейронауки начинают восприниматься как разнородная сеть дисциплин, объединенных идеей изучения связи мозга и поведения. Изначально в сеть включались как нейрофизиология, нейроанатомия, нейрохимия и неврология, так и психоанализ, психиатрия, иммунология и т. п. К 1967 году один из лидеров исследовательской группы предложил деление на три области исследований: «молекулярную нейробиологию, работающую на молекулярном, субклеточном и клеточном уровнях; нейробиологию, изучающую „сетевые характеристики“, включая нейроанатомию, нейрофизиологию и невропатологию; поведенческую или психологическую науку… „молекулярную психологию“»583. В 1969 году образуется Нейронаучное сообщество.
Но развития нейронаук не произошло бы без прогресса технических средств, позволивших проникнуть внутрь черепной коробки живого человека. Первые попытки такого плана начались с экспериментов американского хирурга Уолтера Денди, разработавшего в 1918 году болезненную и имеющую серьезные побочные эффекты процедуру откачивания части спинномозговой жидкости с одновременным введением эквивалентного объема воздуха. Воздух проникал в череп и заполнял мозговые желудочки, что давало возможность выявлять на рентгеновских снимках опухоли или сгустки крови; практика была названа пневмоэнцефалографией. Аналогичную по цели практику предложил и создатель лоботомии Антониу Эгаш Мониш (1874–1955), разработавший метод церебральной ангиографии, когда при введении йодида натрия на рентгеновских снимках также можно было фиксировать распределение крови и иных жидкостей в мозге. Значительную роль в нашем знании о функционировании мозга сыграла разработка канадского нейрохирурга Уайлдера Пенфилда (1891–1976), в ходе операций по удалению мозговых опухолей открывшего, что можно работать с поверхностью коры головного мозга человека, пребывающего в сознании, если прорезать «люк» в черепной коробке и удалить защитные слои. Эксперименты Пенфилда по электростимуляции отдельных участков мозга подтвердили предположения Брока. Пациенты сообщали об ощущениях в различных частях тела, возникающих в момент стимуляции того или иного участка головного мозга. Это позволило Пенфилду составить визуальные карты сенсорной и моторной коры головного мозга. Кроме того, канадский ученый открыл, что стимуляция области височных долей вызывала странные ощущения, галлюцинации, оживляла воспоминания до такой степени, что пациент мог подпевать музыке, которую он якобы вспомнил. Эти открытия впоследствии сыграют роль в формировании первых нейронаучных гипотез объяснения религиозных переживаний.
Во второй половине XX века прогресс технологических средств приводит к дальнейшим значимым открытиям. Прежде всего изобретаются сканеры, способные делать сразу много рентгеновских снимков, появляется возможность с помощью компьютера обрабатывать их. Так возникает компьютерная томография, позволяющая наконец получить изображение анатомического среза мозга. Первый сканер был разработан британцами Алланом Кормаком и Годфри Хаунсфилдом, получившими в 1979 году за это Нобелевскую премию. В 1980‑е происходит быстрое усовершенствование техник МРТ, и с 1985‑го они начинают активно использоваться в медицине для выявления различных типов травм и повреждений головного мозга. Так медицина получила доступ к причинам многих неврологических расстройств. Но эти достижения все еще не позволяли понять, как функционирует живой мозг, ибо способны были только зафиксировать его структуру и выявить патологии в ней, но не установить функции. Определение функций мозга наконец стало возможным с появлением метода трассировки, открытого венгерским и шведским радиохимиком Георгом Карлом фон Хевеши (1885–1966) еще в начале XX века. Этот метод в дальнейшем помог создать позитронно-эмиссионную томографию, ключевой способ изучения функций мозга. По мнению историков, ПЭТ стала возможной благодаря одновременному возникновению трех составляющих: «идея о том, что молекулу можно пометить небольшим количеством радиоактивности и проследить, как она циркулирует по организму и метаболизируется в определенных клетках; идея устройства, которое могло бы прикреплять радиоактивные индикаторы к целому ряду интересующих молекул; и идея сканера, что позволило определить местоположение радиоактивно меченых молекул в разные моменты времени и преобразовать эти данные в изображение»584. ПЭТ стала первой техникой, способной фиксировать специфические процессы, протекающие в мозге во время выполнения определенных задач. Параллельно с внедрением ПЭТ в практики клинической диагностики шло усовершенствование и МРТ, сканеры становились быстрее, а алгоритмы обсчета изображений сложнее, что дало возможность получения 110 снимков в секунду. Таким образом, наука наконец вооружается инструментом, позволяющим узнать, что происходит в мозге живого человека, причем в динамике. Открытие корреляций активности различных участков мозга и поведенческих процессов все более убеждало в том, что разум создается мозгом, и мы наконец получили ключ к пониманию феномена сознания.
Неудивительно, что 1990‑е годы, провозглашенные американским правительством «десятилетием мозга», становятся и временем активных споров о феномене сознания и о возможности его объяснения. Именно поэтому некоторые проекты, направленные на изучение религии (речь идет о нейрофеноменологии), имеют свой исток в дебатах о природе сознания.
Теперь пришло время обратиться к основной теме нашего исследования: как популярность нейронаук повлияла на изучение религиозных переживаний? Очевидно, что приступить к изучению религии с начала десятилетия мозга было трудно, поскольку устройства для КТ и МРТ чрезвычайно дорогостоящи, а изучение религиозности с их помощью, сколь бы любопытным оно ни было, с точки зрения государства и общественности имеет далеко не первостепенную очередность по сравнению с определением причин болезней Паркинсона, Альцгеймера и т. п. Поэтому всерьез развитие нейронаук о религии начинается лишь на излете десятилетия мозга, около 2000 года. Поскольку, в отличие от психиатрии, нейронауки – гомогенный феномен, имеющий общие принципы и методологию исследования, то не имеет смысла пускаться в их сложное картографирование или выбирать отдельные фрагменты, связанные с изучением околорелигиозных или религиозных переживаний. Обратимся непосредственно к нейронаучной традиции исследования религии, которая за несколько десятилетий стала достаточно развитой. При этом наметим два разнонаправленных вектора. Первый будет вполне очевидным и является прямым продолжением стратегий патологизации религиозных переживаний, развивавшихся в психиатрии начала XIX века. Например, известный американский нейроэндокринолог и популяризатор науки Роберт Сапольски в своей работе «Биология добра и зла», полностью укорененной в традиции объяснения всех аспектов жизни человека через идею церебрального субъекта, рассматривает эпилепсию как главный источник новозаветной одержимости и средневекового ведьмовства585. Другие исследователи выдвигают предположение, что видения Бернарда Клервоского, «вероятно, были вызваны воздействием фрагментации сна на префронтальную кору головного мозга», а экстаз Терезы Авильской – «торможением таламуса»586. Здесь опять же используется практика ретроспективной медицины, но на этот раз связанная не с психиатрическими теориями, а с физиологией головного мозга, изученной через нейронауки. Учитывая тот абсолютный статус, который эти исследования имеют ныне, уровень аргументов Сапольски и их научная актуальность в общественном сознании оказываются значительно весомей всех рассуждений психиатров на этот счет.
Но патологическая перспектива для нейронаук выступает лишь стартовой точкой в процессе понимания феномена религии и объяснении религиозных переживаний. Те методы, которыми они обладают, позволяют делать более амбициозные и всеобъемлющие предположения о феномене религии в целом, что создает почву для сложных конструктов, таких как нейротеология и нейрофеноменология, не просто объясняющих религию, но апроприирующих ее положительные с точки зрения физиологии мозга практики для нужд современной секулярной жизни. Последний тип представлен целым спектром исследователей – от изобретателей «машин просветления»587, чья деятельность была сатирически препарирована даже Виктором Пелевиным588, до крупных нейроученых, создателей целой сферы нейротеологии, и философов сознания.
Ситуация окажется еще более неоднозначной, если мы обратимся к труду одного из лидеров нового атеизма Сэма Харриса. То «мистическое» переживание, которое Харрис испытал в Галилее (об этом мы писали во введении к первой части), привело его не только к размышлениям о легкой объяснимости переживания благодаря культурному контексту, но и к пространной рефлексии о проблемах сознания и будущем человечества. Завершающую часть этого размышления имеет смысл воспроизвести in extenso, ибо она может показаться неожиданной в устах одного из наиболее яростных критиков религии:
Как критика религиозных верований меня часто спрашивают: что придет на смену организованной религии? Ответ таков: многое и ничего. Ничем не должно заменять ее нелепые и сеющие рознь элементы… Но как насчет этики и духовного опыта? Для многих религия по-прежнему остается единственным средством достижения самого важного в жизни – любви, сострадания, нравственности и преодоления своих пределов (self-transcendence). Чтобы изменить это, нам нужен способ говорить о благополучии человека, который был бы столь же свободен от религиозных догм, как и наука. Сейчас, когда я пишу эти строки, только начинается второй из серии медитативных ретритов для ученых, спонсируемых институтом «Разум и жизнь». Сто ученых проведут следующую неделю в безмолвной медитации, чтобы выяснить, может ли эта техника длительного самоанализа помочь им лучше понять человеческий разум, и если да, то в какой степени. Кроме того, в настоящее время несколько лабораторий нейробиологии изучают влияние медитации на мозг. Интерес Запада к медитации привел к началу диалога между учеными и созерцателями о том, как данные, полученные от первого лица, могут быть перенесены в заколдованный круг экспериментов от третьего лица. Цель состоит в том, чтобы понять возможности человеческого благополучия немного лучше, чем мы делаем это в настоящее время. Я верю, что большинство людей заинтересованы в духовной жизни, осознают они это или нет. Каждый из нас рожден для того, чтобы искать счастья в условиях, которые в корне ненадежны. Что приобретаешь, то и теряешь. Мы все (по крайней мере, молчаливо) заинтересованы в том, чтобы понять, насколько счастливым может быть человек в подобных обстоятельствах. Что касается вопроса о том, как стать максимально счастливым, то созерцательная жизнь может дать нам несколько важных инсайтов589.
Итак, нейронауки (а институт «Разум и жизнь» – одно из ведущих сообществ нейроученых, изучающих медитацию), по Харрису, оказываются ключом не просто к сознанию, а к тем уникальным способностям, которые позволяют жить этической, духовной, счастливой жизнью внутренней гармонии. Здесь примечательны сразу несколько моментов: оказывается, яростный атеист ценит религиозные созерцательные практики (он много лет практиковал медитацию) и ассоциирует их с самыми лучшими переживаниями в жизни; он убежден, что нейронауки способны дать нам способ научного познания сути этих практик и сделать их достоянием всего человечества; такой процесс, по его мнению, должен привести к нивелированию догматических и фанатических элементов религиозной жизни с дистилляцией чистого позитивного ее содержания, способного обогатить человечество. В данном случае Харрис воспринимает нейронауки как абсолютную научную практику, способ проникновения в суть человеческого бытия, он смотрит на них с религиозным пиететом, ибо ждет чрез них открытия возможности существования нового, счастливого, сострадательного и спокойного человечества. Но с точки зрения анализа культурных процессов важно, что именно институт «Разум и жизнь» Харрис называет главной структурой, способствующей решению этих глобальных задач. Чтобы понять, что тут не так, нужно провести масштабную реконструкцию истории исследования религии в нейронауках, соотнеся ее с более глобальными тенденциями современного исследования сознания.
Для того чтобы создать панораму нейроисследований религии, обратимся последовательно к двум основным ее частям: нейрофеноменологии и нейротеологии.