Одним из основных недугов отечественной гуманитарной мысли, направленной на осмысление феномена психиатрии, представляется ее зацикленность на проблемах, личностях и аргументах антипсихиатрического движения. В этом нетрудно удостовериться, сравнив, сколько трудов антипсихиатров и сколько работ крупных историков психиатрии издано на русском языке: если в первом случае переведено большинство основополагающих текстов, то во втором суммарное количество составляет ноль. Напомним, что антипсихиатрия не возникла как цельная система и не образует единого движения. Термин был придуман в 1967 году соратником известнейшего британского психиатра Рональда Лэнга, левым интеллектуалом442 Дэвидом Купером, для обозначения собственной группы на организованном ими же конгрессе «Диалектика освобождения». Ни Мишель Фуко443, ни Томас Сас444, ни Ирвинг Гоффман себя так не называли и не позиционировали, даже Лэнг впоследствии дистанцировался от этого маркера. Идеи, развиваемые интеллектуалами, объединенными рубрикой «антипсихиатрия», тоже существенно разнятся. Если Фуко использовал свои исследования психиатрии как иллюстрацию капиллярной природы власти и развития универсальных механизмов подчинения, то Гоффман был антропологом-практиком, отработавшим год в мэрилендской лечебнице в должности помощника спортивного тренера и видевшим в болезни иллюстрацию процесса социальной стигматизации. Лэнг был философствующим психиатром, создавшим психиатрическую коммуну Кингсли-Холл и мечтавшим о преобразовании психиатрии на основании креативного понимания природы болезни, Сас же гордился тем, что ни дня не проработал в лечебницах, и выступал за полное уничтожение психиатрии как института, в крайнем случае за отделение ее от государства и упразднение представления о душевной болезни. Клеем, скреплявшим идеи так не похожих, а порой и противоречащих друг другу мыслителей, был протест против всех форм авторитета – это стало нормой для эпохи Вьетнамской войны. Но главная сложность вовсе не в разнородности и разнонаправленности идей движения, а в том, что оно возникает в переломный момент истории психиатрии. Среди основных его проблем можно выделить несколько.
Первую мы разобрали в предыдущей главе – для классиков антипсихиатрии (Гоффмана, Саса и Лэнга) дисциплина носит отчетливо фрейдистский характер: неточность диагнозов, волюнтаристское диагностирование, стигма и отсутствие биологических оснований, болезнь как креативное состояние (у Лэнга она даже могла стать разновидностью хорошего ЛСД-трипа), романтическое слияние болезненного и религиозного. Все это (или почти все) – достояние уходящей эпохи истории психиатрии.
Вторая проблема – начало биологической революции. В большей степени та психиатрия, против которой выступали антипсихиатры, была легитимна, пока биологическая революция не обрела полномасштабности, движение же сформировалось в самом ее начале, многое из того, что антипсихиатры критиковали, отмерло само собой.
Третья проблема – большое количество фактических ошибок и неверных интерпретаций, игнорирование новых данных и незнание исторических фактов. Для исследователей 1960‑х годов все эти недостатки простительны, но когда их же идеи используются как прорывные в понимании психиатрии для гуманитарной мысли сейчас, более полувека спустя, – это уже не вписывается ни в какие разумные рамки.
Из-за устойчивости ошибок в культурном коде отдельные аргументы антипсихиатров приобрели мемный характер и почти всегда вспоминаются в случае обсуждения проблемы. Так, известный эксперимент Дэвида Розенхана, результаты которого вышли в 1973 году в престижном журнале Science445, стал притчей во языцех, но что он на самом деле доказал? Напомним, что в ходе эксперимента группа социологов добилась госпитализации, заявив, что слышат голоса, их поместили в лечебницу и не выпускали, хотя вели они себя совершенно нормально. Но как еще должны были вести себя психиатры с людьми, намеренно симулировавшими известные симптомы болезни, и почему они должны были их сразу же отпустить, если хорошо известно, что временное улучшение в течении болезни еще не свидетельствует о выздоровлении? Тот факт, что симптомы болезни можно подделать, также не говорит об отсутствии реальной болезни, скорее это должно было бы интерпретироваться как осторожность психиатров и внимательное отношение к судьбе пациентов и как то, что есть общепринятые представления о симптомах. Такую же роль играет и известное исследование «Нью-Йорк – Лондон» по диагностированию одних и тех же больных США и Великобритании, когда американские психиатры, просматривая видеозаписи с интервью, склонны были ставить шизофрению, британцы же предполагали маниакально-депрессивный психоз. Но такие расхождения были возможны до появления единой общепризнанной критериологии психических расстройств, которая стала одним из достояний новой психиатрии. Американские психиатры тех лет действительно рассматривали все переживания, содержащие галлюцинации, как шизофрению, порой даже пациентов без психоза именовали «амбулаторными шизофрениками».
Это может показаться удивительным, но именно антипсихиатрия и поднятая ей общественная кампания стали одной из важнейших причин формирования биологической парадигмы и наступления новой эры для дисциплины. Ответить на аргументы антипсихиатров, зачастую высказываемые очень убедительно, можно было только с фактами на руках, фрейдизм был на это не способен, а биологическая традиция, или, как ее стали называть, «неокрепелинианство» (хотя сам Крепелин никогда не был сторонником лишь биологической психиатрии), оказалась способной. Но антипсихиатрическое движение потерпело неудачу во второй раз, когда связало себя с деятельностью Гражданской комиссии по правам человека, основанной в 1969 году при участии Ирвинга Гоффмана, Томаса Саса и Церкви сайентологии. Фактически комиссия стала дочерним подразделением церкви, а ее деятельность была направлена на реализацию заложенной Хаббардом программы по уничтожению психиатрии как опасного конкурирующего института446. Благодаря этому в психиатрических кругах антипсихиатрию превратили в пугало, тем самым редуцируя любую критику института до набора банальных глупостей, нередко основанных на идеологическом базисе. Современные психиатры не воспринимают аргументы этой традиции всерьез, а ярлык «антипсихиатрия» нередко навешивается для диффамации неудобной критики. Правда, это вовсе не значит, что все интуиции антипсихиатров были ложны или что в современности не существует марксистски ориентированных трудов, критикующих психиатрию уже на современном уровне работы с материалом. Картина куда сложнее, но, чтобы оценить ее, нужно прежде разобраться, как изменилась психиатрия в эпоху биологической революции и какой она стала сегодня.
Биологическая революция в психиатрии имела долгий, даже очень долгий подготовительный период. То, что корень психических расстройств нужно искать в биологии, прежде всего в устроении мозга, казалось очевидным еще в XIX веке. Тогда же были сделаны известные открытия Алоиса Альцгеймера, Карла Вернике и других, еще раз подтверждающие, что эта интуиция в целом верна. Прагматическая эклектика первой половины XX века также двигалась в этом направлении, но отсутствие значимых и масштабных результатов вкупе с модой на психоанализ не позволили революции совершиться раньше, да и исторические факторы также не благоприятствовали – все же две мировые войны сказались и на фармакологии, и на психиатрии. Несмотря на это, фармакология не стояла на месте, и в первой половине века были открыты ниацин – от церебральной пеллагры, пенициллин – от нейросифилиса, хлоралгидрат – успокоительное. Расхожей практикой среди врачей первой половины века было выписывать страдающим от психических расстройств т. н. «зеленую медицину» и барбитураты. Результаты от такого лечения были, но неоднозначные. Барбитураты нередко могли использоваться больными для суицида447, а составы зеленой медицины держались производителями в секрете, что нередко приводило к скандалам448.
В 1950 году в Париже прошел первый Всемирный конгресс психиатров. На одной из секций, посвященных перспективам науки, Рудольф Карл Фройденберг сделал существенное заявление: «…наши обсуждения действительно доказали, что психиатрия – это психобиологическая наука»449. Этот вектор стал основным для развития дисциплины на ближайшие семьдесят лет. В революции сыграли роль несколько факторов. Первый и основной – открытие лекарств, способных кардинально менять течение болезней. Подвижки в этом направлении начались с открытия ЛСД, эффект от принятия которого для внешнего наблюдателя да и для того, кто препарат принимал, был схож с изменением восприятия реальности при шизофрении. Отсюда следовал важный вывод: возникала вероятность того, что «шизофрения была вызвана токсичным веществом»450. У ЛСД была небольшая терапевтическая история: в 1950‑е годы благодаря усилиям ученых из Массачусетского центра психического здоровья его стали применять для лечения алкогольной зависимости и как экспериментальное средство для индуцирования психотических состояний, но история закончилась, когда наркотик вышел на улицы. Лекарством, изменившим ситуацию, без сомнения, стал первый нейролептик451 хлорпромазин, лечебные эффекты от которого начали фиксировать с 1952 года. Активное применение его в парижских лечебницах в 1953 году привело, по сведениям Энн Колдуэлл, к небывалым результатам: «К маю 1953 года атмосфера в палатах для душевнобольных в Париже изменилась: смирительные рубашки, психогидравлические комплексы и шум ушли в прошлое! …Это привело к фармакологической революции в психиатрии»452. Курсы препарата всего в несколько недель давали эффект лучше, чем все совокупные методы до этого. Если пообщаться с пожилыми психиатрами или почитать воспоминания тех, кто либо работал в те годы, либо в силу того, что распространение внедрения препаратов было далеко не мгновенным, застал старые порядки до фармакологического поворота, то мнение будет однозначным: та психиатрия, которую мы знаем сегодня, кардинально отличается от предыдущей. Множество болезней и ужасающих симптомов с открытием препаратов безвозвратно ушли в прошлое. Невозможными стали ситуации, когда врачи годами ждали спонтанной ремиссии и никак не могли улучшить состояние пациента. Долгое пребывание в лечебницах оказалось просто ненужным, что привело к повсеместному их закрытию. С лечебницами проблемы были уже в начале века, но лишь к середине появились основания для деинституционализации, которая явилась следствием двух факторов: психофармакологической революции и антипсихиатрического давления. В период между 1950 и 1980 годами происходит сокращение количества пациентов лечебниц на 80%. Представление о больном также кардинально меняется: теперь чаще всего это человек, пытающийся жить обычной нормальной жизнью и борющийся с симптомами своей болезни с помощью лекарств, тогда как раньше это был насельник лечебницы, редко выходящий за ее пределы, а часто на это просто неспособный. Ныне же из безумца он превратился в пациента. Изменились и компетенции врача: теперь потребовались точные знания в биологии, биохимии и фармакологии, что стало перемещать психиатрию из крайнего фланга медицины, граничащего с гуманитарными науками, к мейнстримному. Именно такой ошеломляющий успех вывел вперед нейрохимические исследования, которые с этого времени становятся авангардом психиатрической науки. То, что лекарства, влиявшие на нейротрансмиттеры, оказались эффективны, привело к доминированию химического понимания нейротрансмиссии над электрическим.
Правда, полностью радужной картина была только в первые годы. Довольно скоро стало ясно, что лекарства снимают симптомы болезней, но далеко не всегда лечат. Не сразу обнаружили, что выражение «за все надо платить» актуально и в случае с психофармакологией, достаточно серьезные побочные эффекты от препаратов первого поколения проявились со временем, но столкновение с ними умерило первичную эйфорию. Например, тот же хлорпромазин вызывал двигательные расстройства. Не все оказалось просто и с закрытием лечебниц: историки и антропологи, специализирующиеся на изучении психиатрии, в один голос утверждают, что социальные последствия этого шага стали для многих пагубными. Есть мнение, что значительный процент бездомных в западных странах сегодня – это люди, которые раньше были (или были бы) обитателями психиатрических лечебниц, современные системы социальной помощи нередко лишь усугубляют их положение, психически больные вне лечебниц и врачебной помощи зачастую превращаются в преступников, с которыми вынуждены работать правоохранительные органы. Таким образом, оказалось, что помощь психофармакологии не способна полностью заменить квалифицированных специалистов. Общий результат после осознания плюсов и минусов фармакологической революции был таков: «Теперь мы что-то можем сделать с этими людьми»453. Акцент исключительно на фармакологическом воздействии породил и другую угрозу, поначалу лишь призрачную, – разрушение взаимоотношений врач – пациент, ранее составлявших суть психиатрии.
Вторым фактором биологической революции стали открытия, обосновывающие биологическую природу одного из главных расстройств – шизофрении. Первое электроэнцефалографическое исследование шизофрении было осуществлено в 1928 году в Тюрингии, в ходе которого установили, что мозг шизофреника имеет патологические изменения. Таким образом было заложено начало биологического подхода. Известное датско-американское исследование 1970‑х годов, ставшее возможным из‑за хорошего учета приемных семей и усыновленных детей, показало, что наследственность играет огромную роль в развитии болезни. Параллельно с этим появляются достаточные доказательства того, что значительная часть случаев возникновения шизофрении обусловлена генетически, когда болезнь проявляется в возрасте до 30 лет; о связи шизофрении с биологией мозга начали говорить еще раньше. В 1960‑е годы возникают две известнейшие гипотезы истоков депрессивного расстройства: норэпинефриновая (1965) и серотониновая (1969). Обе сыграли значительную роль в понимании этой болезни сегодня. Их разработка отчасти оказалась следствием программы биологических исследований истоков болезней, начатой в 1965 году Национальным институтов психического здоровья США. На этом этапе все достижения психиатрии являлись ее собственным достоянием и пока не имели глобального культурного резонанса, возникшего к 1990‑м годам, это позволило системе работать в строго научных рамках и устанавливать продуктивные связи с фармацевтической индустрией. Сама эта индустрия в те годы также работала иначе, чем сейчас, нередкими были подобные случаи: «…руководитель отдела исследований в Astra был замечательный человек и честно использовал консультантов для проверки своих материалов, они быстро уничтожили зимелидин при первом намеке на побочные эффекты»454. Иными словами, индустрия сама боролась за эффективность и максимально возможную безвредность своих лекарств.
Вторым столпом новой парадигмы в психиатрии стало появление оригинальной системы диагностирования болезней, основанной на классификаторах. Идея разделения психических расстройств на типы была присуща дисциплине с самого ее зарождения, но абсолютное значение приобрела лишь к 1970‑м годам. В 1949 году в разработанный Всемирной организацией здравоохранения 6‑й Международный классификатор болезней (МКБ) была включена категория «психиатрические расстройства», таким образом началась эпоха мировых трендов в диагностировании заболеваний. В США, не желавших следовать общим правилам, зародилась идея разработать свой классификатор. Так, в 1952 году возникло первое Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам (DSM). Учитывая состояние американской психиатрии тех лет, неудивительно, что под болезнями предполагалось понимать реакции на психологические, биологические и социальные стрессы. Такое размытое представление было в духе психоаналитической традиции. Времена менялись, и в 1968 году вышла вторая версия DSM, значительно измененная. Во-первых, диагнозы в ней были приведены в согласие с Международным классификатором. Во-вторых, термин «реакция» из определения болезни был наконец убран. И первая, и вторая версия DSM были небольшими по объему справочниками, которые психиатры использовали факультативно, не всегда ориентируясь на них в своей работе, да и само диагностирование было далеко не беспроблемным. В результате одного из исследований в те годы был сделан вывод: «К своему большому стыду, мы обнаружили, что основания для постановки диагноза „психозы“, „психоневрозы“ и „расстройства личности“ варьировались от отделения к отделению и даже внутри отделения, когда менялась администрация отделения. Если это верно в учебной больнице с относительно небольшим числом пациентов, то какой надежности мы можем ожидать в других учреждениях, даже в рамках одной больничной системы?»455 Но к началу 1970‑х картина начинает кардинально меняться.
Первым фактором, повлиявшим на изменения, стала значительная роль страховщиков, требовавших, чтобы психиатры ставили четкие диагнозы, на основании которых было бы ясно, за что платят. Вторым – желание молодых психиатров свернуть фрейдистскую систему. Последнее было решающим. В 1970 году Э. Робинс и С. Гузей опубликовали в «Американском журнале психиатрии» статью456, где предложили основу для пересмотра системы диагностирования. По их мнению, новая система должна обязательно базироваться на: 1) четком клиническом описании болезни; 2) лабораторных исследованиях; 3) отграничении от других расстройств; 4) последующих исследованиях, фиксирующих изменение течения болезней со временем; 5) семейных исследованиях, выявляющих фактор наследственности. Кажущаяся очевидной сегодня схема для психоаналитической психиатрии стала ударом, но еще большей проблемой она оказалась, когда ее принципы решили воплотить в жизнь в третьей редакции DSM. Успехи психофармакологии и биологии, запросы страховщиков и прочие факторы требовали разработки принципиально нового классификатора, и в 1970‑е годы для этого создается специальная комиссия, возглавил которую Роберт Спитцер (1932–2015), ярый антианалитик, мечтавший избавиться от «позора для профессии». Спитцер работал авторитарно, хотя и учитывая мнения команды, но в то же время стремясь завершить работу в кратчайшие сроки и максимально оптимизировать готовый продукт. Спешка была связана с реакцией психоаналитического сообщества: нужно было успеть, пока бонзы из Американской психиатрической ассоциации не догадались, что происходит. На последнем этапе работы конфликт все же произошел: когда психоаналитики получили готовый черновик классификатора, их поразило отсутствие в нем «невроза», а ведь именно это расстройство было главным козырем специальности. В конечном счете команда Спитцера внесла в классификатор «обсессивно-компульсивный невроз»457. Результат, опубликованный в 1980 году как DSM‑III, превзошел все мыслимые ожидания. Уже на ранних этапах книга была признана «американской психиатрической библией»458, а позднее именовалась «самой влиятельной книгой века»459 и «источником американского доминирования в сфере психиатрии»460. Осуществленная командой Спитцера революция была чуть ли не более значимой, чем психофармакологическая. Система диагностики заболеваний теперь была полностью автоматизирована и превратилась из ученого гадания в форму заполнения опросника, содержащего разнообразные тесты. Болезни стали пониматься не как абстрактные проблемы индивида, а как четко диагностируемые расстройства, вполне сопоставимые с имеющимися в других отраслях медицины. После нового DSM стало доминировать убеждение, что все болезни имеют органическое происхождение. Отныне они не являются внутренними проблемами индивида, они внешние биологические оковы, мешающие жить. Дабы наглядно продемонстрировать разницу американской психиатрии до и после DSM‑III приведем in extenso отрывок из исследования Лурман, посвященный сравнению диагноза «шизофрения»:
Рассмотрим определение шизофрении из DSM-II.
Этот психоз характеризуется главным образом медленным и коварным сокращением внешних привязанностей и интересов, а также апатией и безразличием, ведущими к ухудшению межличностных отношений, психическому ухудшению и адаптации на более низком уровне функционирования. В целом это состояние менее выражено как психотическое, чем гебефренический, кататонический и параноидальный типы шизофрении. Кроме того, оно отличается от шизоидной личности, у которой прогрессирование расстройства практически отсутствует.
Теперь рассмотрим этот же диагноз в DSM-III.
А. По крайней мере один из симптомов на данном этапе заболевания:
1) причудливые бредовые идеи (содержание явно абсурдно и не имеет под собой никакой реальной основы), такие как бред о том, что кто-то контролирует, транслирует мысли, вводит мысли в сознание или уводит мысли;
2) соматический, грандиозный, религиозный, нигилистический или иной бред без мотивов преследования или ревности;
3) бред преследования или ревности, сопровождающийся галлюцинациями любого типа;
4) слуховые галлюцинации, при которых либо голос продолжает комментировать поведение или мысли человека, либо два голоса или более разговаривают друг с другом;
5) в нескольких случаях наблюдаются слуховые галлюцинации, состоящие из более чем одного слова, не имеющие явного отношения к депрессии.
B. Ухудшение по сравнению с предыдущим уровнем функционирования в таких сферах, как работа, социальные отношения и забота о себе.
C. Продолжительность: постоянные признаки заболевания в течение как минимум шести месяцев в определенный период жизни человека с некоторыми признаками заболевания в настоящее время. Шестимесячный период должен включать активную фазу, в течение которой наблюдались симптомы из группы А, с продромальной фазой или без нее461.
Далее следует обширная характеристика продромальной (предшествующей полноценному развитию болезни) фазы. Отметим, что Лурман, как дочь психоаналитика, в исследовании в целом отстаивает позиции психоаналитической традиции, рисуя ее уход как трагическое событие, но, сравнивая обе системы, она однозначно отдает предпочтение второй за ее точность, в частности замечая, «очевидно, что псевдопациентам Розенхана никогда не был бы поставлен диагноз „шизофрения“, если бы проводившие интервью психиатры использовали DSM-III»462.
В приведенной выше выдержке из DSM-III обращает на себя внимание то, что система диагностирования предполагает, что диагноз ставится лишь по симптомам болезни, а основным критерием является понимание пациентом проблемы на сегодняшний день. Т. е. долгосрочное наблюдение за течением болезни, учитывание всех критериев (изменения окружающей обстановки, личных событий в жизни и т. п.) становятся не важными. Это сыграет значимую роль в трансформации представления о психической болезни в дальнейшем.
DSM-III стало не только американским достоянием, метод работы с диагнозами, использованный в нем, был заимствован последующими версиями Международного классификатора болезней, а диагнозы, появляющиеся в новых версиях DSM, часто переходили и в МКБ (например, большое депрессивное расстройство было сначала принято в третьем DSM, а потом включено в 10‑ю версию МКБ). Правда, МКБ оставался более свободным и ориентированным на предыдущую традицию психиатрии, роль врача в постановке диагноза в нем была все еще определяющей, ведь «классификатор» лишь предлагает принципы разделения болезней, а «диагностическое руководство» предписывает, как нужно действовать. При этом отметим, что выполнить все принципы Робинса и Гузея так и не удалось, да это было даже невозможно. Классификатор составлялся быстро, масштабных и хорошо проверенных исследований было сравнительно мало, и многое из того, что включили в него, воспринималось как интуиция или задел на будущее, который впоследствии должен быть подтвержден научными исследованиями. В процессе работы было много необъяснимого волюнтаризма. Например, когда в одном из интервью Спитцера спросили, почему для определения расстройства нужно использовать именно пять критериев, он ответил: «Потому что четырех показалось мне недостаточно. А шесть – слишком много»463. Часть внутренних споров команды Спитцер решил в одностороннем порядке, самым значимым было утверждение категории «большое депрессивное расстройство», которое совместило в себе все формы расстройств настроения с пониженным самочувствием. О катастрофических последствиях этого шага нужно поговорить отдельно, пока же отметим, что против такого поступка была значительная часть специалистов из команды Спитцера464. Другие диагностические категории нередко становились продуктом компромисса между различными комитетами команды.
Классификатор болезней включил в себя 265 различных диагнозов, и далее, с каждым пересмотром, их число лишь возрастало, но можно рассматривать период последней четверти XX века и начала века XXI как господство второй великой триады психических расстройств. Это ныне всем хорошо известные депрессия, маниакально-депрессивный психоз и шизофрения. О генезисе последнего мы уже писали, остановимся кратко на расстройствах настроения. Эмиль Крепелин, как и другие его коллеги в XIX веке, считали расстройства настроения единой областью, имеющей общие принципы. В своем учебнике 1900 года он объединил их все в одну большую группу – «маниакально-депрессивное помешательство», но, несмотря на высокий авторитет Крепелина, среди биологически ориентированной психиатрии эта его идея не была поддержана. Создатели новой психиатрии ориентировались на открытие психиатра из Восточного Берлина Карла Леонгарда, который в 1957 году ввел жесткое деление заболеваний по полярности: однополярная депрессия против биполярного расстройства (с чередованием фаз мании и депрессии).
Вместе с появлением DSM и укреплением системы диагнозов происходит новый виток развития психофармакологии. Базой для восприятия ее как естественной основы психиатрии становится утверждение биологической модели «сломанного мозга» как нормы. В одноименной и особенно влиятельной книге доктор Нэнси Андреасен поясняет, что «лучший способ лечения этих биологических отклонений, сегодня все еще не общедоступный, – исправить лежащее в их основе физическое отклонение, как правило, с помощью соматической терапии»465. В сфере лечения расстройств настроения, в скором времени самой доходной, появляется второе поколение антидепрессантов466, предположительно более эффективных. К середине 1980‑х между фармацевтической индустрией и академической психиатрией налаживаются сложные и далеко не всегда прозрачные финансовые отношения. А еще позднее, к концу 1980‑х, появляется третье поколение антидепрессантов, самое известное, т. н. «селективные ингибиторы обратного захвата серотонина», чрезвычайно повлиявшее на значение психиатрии для всей современной культуры. Символом эпохи становится прозак – синоним косметической психиатрии. По мнению создателя термина Питера Крамера, «прозак, казалось, придавал уверенность в общении обычно робким людям, делал их более дерзкими, наделял интровертов социальными навыками продавца»467. Отныне психиатрические препараты начинают восприниматься не как необходимое лечение для крайних форм расстройств, а как улучшители плохого самочувствия и качества жизни. Отныне всю психоаналитическую систему с долгими разговорами оказалось возможно заменить одной таблеткой. Эдвард Шортер так фиксирует это изменение: «Всегда существовала необходимость иметь дело с огромной аморфной массой несчастий, тревог и уныния. Такова роль общественной психиатрии. Когда-то эту роль выполняла религия, затем были тонизирующие средства, после – барбитураты, а в 1950‑х годах появились новые средства, такие как милтаун. В 1960‑х и 1970‑х годах возникли бензодиазепины, такие как либриум и валиум. Каждое из этих средств впоследствии уступало место следующему новому набору лекарств. В конце 1980‑х годов новым набором лекарств стал прозак и его аналоги»468. Так наступила новая эра. Эра после прозака – наша эра, когда психиатрия превратилась из отрасли работы с индивидами, находящимися на задворках общества, в основу современной культуры восприятия себя и своей жизни. Мартин Харбуш красноречиво описывает эту новую ситуацию:
…сегодня психиатрический нарратив становится все более заметным… за пределами строгих границ психиатрии… Психиатрия добилась особого успеха в своих индивидуалистических объяснениях социальной реальности в значительной степени потому, что идея «психического расстройства» при помощи разных средств все больше удалялась от своего первоначального профессионального центра, успешно колонизируя различные области повседневного социального существования. Психиатрические идеи широко используются в качестве инструментов объяснения и правдоподобных рассказов на рабочих местах, в школьных дворах, в телевизионных передачах, на онлайн-форумах и в домах обеспокоенных родителей. Они воспроизводятся на днях рождения и за чашкой кофе, в болтовне соседей по садовому участку… психиатрические интерпретация и медикализация жизни в настоящее время достигают такого размаха и мощи, которых не имели никогда ранее469.
Так психиатрия стала глобальным институтом, а ее знания – достоянием общества и основой его благополучия. Современный успех психиатрии превзошел ее саму уж точно как отдельную науку и отрасль специализированных знаний. Но все ли тут так радужно?