Для русскоязычного читателя включение Фрейда и его учения в историю психиатрии может показаться неуместным. Это не удивительно, ведь пришедший к нам лишь к 1990‑м годам психоанализ всегда воспринимался как дополнительная форма психологического консультирования и даже близко не играл той роли, которую он играет в США или хотя бы в Европе. Но культурная узнаваемость психоанализа (во многом именно благодаря влиянию Запада) высока и у нас, а среди интеллектуалов-гуманитариев порожденные в нем системы работы с культурой и в некоторой степени с религией являются чрезвычайно актуальными. В предыдущей главе было показано, как к началу XX века традиционная психиатрия попадает в глубочайший кризис, лишь изредка преодолеваемый случайными открытиями. В этом контексте появление психоанализа оказывается ценным явлением. Фрейд создал практику, которая указала путь из лечебниц, к ней достаточно быстро примкнули неврологи, некоторые физиологи и психиатры (например, директор Бургхёльцли Блейлер и его ближайший ученик К. Г. Юнг). Успех фрейдизма связан прежде всего с тем, что, в отличие от мешанины разнообразных нестройных классификаций, выработанных психиатрами, он создает четкое, продуманное и охватывающее все аспекты человеческой жизни учение. Психоанализ удовлетворяет главному критерию научного знания, которого чают массы, – холизму. Неудивительно, что один из величайших психиатров XIX века Эмиль Крепелин был забыт более чем на полстолетия, а большинство неспециалистов не знают о нем и по сей день. За первую половину XX века классическая психиатрия в западном мире настолько сдала свои позиции, что в одном из известнейших и моднейших трудов 1960‑х годов «Расколотое „Я“» ведущий на тот момент британский психиатр/антипсихиатр Рональд Лэнг ругал Крепелина за отсутствие гуманизма и эмпатии, уподобляя его энтомологу371.
Тотальность психоанализа подкупала, ведь это мировоззрение способно объяснить не только болезненные состояния, но и вообще все процессы культуры. Кроме того, диалоговый метод лечения, открытый Фрейдом, оказался чрезвычайно располагающим и комфортным для пациентов, не зря именно он создал базис всей последующей психологической практики. Один из видных аналитиков Хайнц Кохут даже предположил, что причиной такой тяги к сеансам становится не столько их эффективность и облегчение симптомов, сколько скрытый нарциссизм самих пациентов. Пациенты оказываются влюблены в свою собственную психику, стремятся к осуществлению своих тайных желаний и внешнему признанию, поэтому сама процедура сеансов становится для них жизненно необходимой. Правда, с точки зрения классической психиатрии очевидно, что диалог с целью регрессии к детским травмам – самая неподходящая терапия для серьезных психических расстройств. Да и сам Фрейд изначально не ставил себе цель вторгаться в психиатрию, его задачей было занять поле неврологии и создать терапию для огромного спектра легких и среднетяжелых состояний, именуемых неврозами. Теоретически психоанализ мог работать с психозами, но это не было его первоочередной задачей. Процесс захвата психиатрии психоанализом был обусловлен неумолимым стечением обстоятельств. Вследствие расовой политики Третьего рейха вековое господство немецкой психиатрической мысли было окончательно подорвано, огромное количество психологов (весь цвет психоаналитического сообщества) и психиатров вынуждено было эмигрировать, в первую очередь в США. Последующая война оказала на научные круги Европы немалое влияние, поэтому центр мировой психиатрической жизни сместился в Штаты. К этому времени там расцвела новая психоаналитическая психиатрия.
Мода на фрейдизм в кругах интеллектуалов началась после первого визита Фрейда в США в 1909 году, в 1920‑е психоанализ стал закрепляться как стандартная терапия для среднего класса в крупных городах. С притоком высококвалифицированных эмигрантов в 1930‑е его статус становится абсолютным. В отличие от Франции и Германии, в США отсутствовала систематическая биологически ориентированная психиатрическая традиция, фактически американские лечебницы жили, ориентируясь на немецкие стандарты, а теперь Германия принесла им совершенно новый тип работы с больными. Кроме того, частные практики в США превалировали над государственными лечебницами, отсюда полное господство психоанализа по всем направлениям. Неудивительно, что, когда после Второй мировой войны государство осознало необходимость в создании полноценной психиатрической научной системы, посты во всех крупных университетах и клиниках отошли к психоаналитикам или подготовленным в рамках их традиции психиатрам. Психоанализ влиял и на восприятие профессии. Так, в 1950‑е годы наблюдается пик интереса студентов-медиков к психиатрии372, не каждый принимает все постулаты психоанализа, но надежда на раскрытие тайн внутреннего мира, которую он сулит, пробуждает интерес. К 1960‑м годам не менее трети психиатров были психоаналитиками, и подготовка кадров шла в первую очередь на основе аналитической традиции. Сама модель подготовки также играла роль. Базовое образование предполагало три основных компонента: штудирование трудов классика от корки до корки; обязательное успешное завершение работы с тремя пациентами, с непременной супервизией, каждый случай должен длиться не менее двух лет – срок для прохождения полноценного анализа; применение терапии на себе. Последнее играло двоякую роль: избавление от личных неврозов и освоение на собственном опыте механизмов работы бессознательного. Участие обучающихся в обязательных сеансах имеет и еще одно последствие: психоаналитики вынуждены делиться друг с другом самыми сокровенными тайнами, что делало сообщество тесно связанным и закрытым373.
Итак, именно фрейдизм берет бразды правления американской психиатрией в начале второй половины XX века, но что он понимает под психической болезнью? Психоанализ формирует уникальное видение психических расстройств, нашедшее отражение во всей современной массовой культуре. Во-первых, возникает образ внутреннего мира пациента как некоего хранилища, в которое аналитик способен проникать посредством метода свободных ассоциаций, в этом хранилище находится бесконечная лента памяти, часть информации на которой, в силу травматического ее содержания, оказывается забытой и порождает невроз. Аналитик способен разблокировать память, заставить пациента вновь пережить травмирующие события и исправить невротическое повреждение, сделав жизнь пациента нормальной. Во-вторых, если невроз возникает из‑за травмы, нанесенной с 3 до 6 лет, то психоз, будучи более тяжелой формой, формируется в более раннем детстве. Так возникает представление о континууме болезни, протянутом между неврозом (легким расстройством) и психозом (тяжелым). Поскольку в основе всех болезней лежат одни и те же причины, то многообразие симптомов психических расстройств не играет роли, лекарство будет всегда одно – беседа. Уход от симптоматического лечения был коньком психоанализа. Как заметил ведущий историк этого движения Элленбергер, «в Европе люди обращаются к психиатру из‑за симптома, в Америке – из‑за проблемы»374. Оба этих фактора создают крайне негативное отношение психоаналитической психиатрии к лечению медикаментами. По мнению аналитиков, психиатрия должна давать надежду, исцеляет не техника, а отношение врач – пациент. Поэтому к врачам, склонным прописывать таблетки или механическую терапию, типа ЭСТ, формируется настороженное отношение. В то время нередки были такие ситуации: «Когда пациент получал лекарство, все медсестры подходили к нему и говорили: „О! Бедняжка, вам следовало бы обратиться к психотерапевту!“ Пациентов, получавших препараты, жалели, с ними нянчились и всячески баловали, все считали, что, когда употребляются лекарства, это большой позор»375.
Соответственно, и болезнь понимается как абстрактное образование, вызванное повреждениями во внутреннем мире. Обычными причинами расстройств оказываются тревога, потеря, вина. Все болезни родом из детства, и психозы – вина семьи. Например, согласно Мелани Кляйн, параноидальное расстройство возникает в первые шесть месяцев жизни, когда ребенок выплевывает материнское молоко, опасаясь, что мать отомстит ему за его ненависть к ней376. В то же время вырабатывается концепция шизофреногенной матери. По мысли Фриды Фромм-Райхман, «частичная эмоциональная регрессия шизофреника и уход от внешнего мира в личный мир аутиста, с его специфическими мыслительными процессами и способами выражения чувств, мотивированы страхом повторного отвержения, недоверием к другим»377. В то же время Лео Каннер создает термин «мать-холодильник» (refrigerator mother), характеризующий мать, по вине которой ребенок стал аутистом. Так шизофрения оказывается не более чем реакцией на неблагоприятное окружение (прежде всего семью378), которое теоретически можно излечить эмпатией. Например, Элвин Семрад, директор Массачусетского центра психического здоровья при Гарвардском университете и ведущий специалист по шизофрении тех лет, считал, что главный механизм лечения – сидеть и слушать. В искусстве эмпатии, по свидетельствам всех его учеников, он достиг вершин, поскольку лишь ему пациенты могли передать свой опыт того, что значит быть сумасшедшим. Рассуждая о терапии болезни, он писал: «Для того чтобы вовлечь пациента с шизофренией в терапию, основным подходом терапевта должно быть принятие пациента таким, какой он есть, – его жизненных целей, его ценностей, манеры поведения, даже если они отличаются от тех, что у терапевта, а нередко вообще расходятся с ними. Любить пациента таким, какой он есть, в его состоянии декомпенсации [его психоза] – это главная забота терапевта при подходе к пациенту»379.
Семрад являл собой классический образец харизматичного гуру, вокруг которого строилось психиатрическое сообщество тех лет. Сама практика диагностирования в психоаналитической психиатрии была перформативной. Нередко гуру анализа занимались собиранием нарратива болезни в ходе интервью с пациентом, которого видели первый раз в жизни, делалось это зачастую перед консилиумом коллег. Вот как, по воспоминаниям прошедшего школу анализа как раз в 1960‑е Джоэла Периса, работали основные профессиональные приемы и практики:
Будучи молодым преподавателем, я быстро стал мастером формулировочной игры. Было заманчиво демонстрировать свою виртуозность студентам, производить на них впечатление, такое же, какое произвели на меня мои собственные учителя. Однако со временем я стал думать, что быть умным и быть правым не одно и то же. Обнаруживать детские травмы в историях жизни слишком просто. Я, наверное, мог бы выбрать любого человека на улице и найти у него несколько симптомов. Аналитическая теория также использовала выдуманные факторы (такие, как подавление и отрицание) для объяснения проблемных пациентов, которые упорно настаивали на том, что их детство было счастливым. Хотя мои формулировки были просты и студентам они нравились, когда я работал с пациентами, ничего волшебного не происходило. Типичная интерпретация может звучать примерно так: «Вы делаете со своим парнем и начальником то же самое, что делали со своей матерью, когда были ребенком. Вы приспосабливаетесь к их потребностям и игнорируете свои собственные, и в конечном итоге это только злит и вводит в депрессию». Если предположить, что комментарий попал в цель, пациенты могут согласиться с вами. Однако такие вмешательства сами по себе редко приводят к изменениям. Психоанализ привносит еще один поворот – перенос. Таким образом, в приведенном выше примере можно добавить: «Я также замечаю, что вы делаете то же самое со мной. Вы говорите, что не имеет значения, если я опоздаю на несколько минут, но каждый раз, когда это происходит, вы потом замолкаете»380.
Перис критичен как разочаровавшийся в традиции адепт, но из его характеристики заметно, насколько всеобъясняющей системой является психоанализ, насколько основы его устройства проникают от общих теоретических установок до частных приемов практики. Такая тотальность не могла не отразиться на объяснении религиозных переживаний.
Как мы уже отмечали, влияние гегемонии психоанализа на все исследования культуры было огромным. Прежде всего оно сказалось на антропологии. С 1930‑х годов в Колумбийском университете начинает действовать многолетний семинар Абрама Кардинера, в котором принимают активное участие Рут Бенедикт, Грегори Бейтсон, Маргарет Мид, Эдуард Сепир и др. Участники семинара разрабатывают концепции, полностью укорененные в психоаналитическом мировидении. Например, Бейтсон создает концепцию двойного послания, основанную на идее о том, что шизофрения возникает из‑за взаимоисключающих сигналов, которые мать сообщает своему ребенку, одновременно приглашая обнять себя и уклоняясь от объятий. Бейтсон утверждает, что «ребенка наказывают одновременно за то, что он точно распознает то, что она [мать] выражает, и в то же время за неточное распознавание – он пойман в двойную связь»381. Так развивается неспособность отличать буквальное от метафорического, что, согласно Бейтсону, характерно для шизофрении. Другие участники семинара склонны рассуждать о шизофрении как одной из самых интересных болезней. Поскольку шизофрения – болезнь, вызванная окружением, то нет никаких общих стандартов, по которым мы можем отделить больного от здорового, ведь в разных культурах эти нормы будут различаться. Рут Бенедикт в статье «Антропология и ненормальное» пишет: «…один из самых поразительных фактов, выявляемых при изучении самых разных культур, – это легкость, с которой наше ненормальное функционирует в других культурах»382. Так возникает романтическая теория, согласно которой люди со странными галлюцинаторными переживаниями, именуемыми на Западе шизофренией, в иных культурах прекрасно функционируют как шаманы383. Это мнение можно и по сей день встретить в повседневном дискурсе, имеет оно хождение и в религиоведческой литературе.
Для религиоведения фрейдизм стал одной из самых влиятельных систем, породил множество теорий, объясняющих религиозный опыт. Интерес Фрейда к религии хорошо известен, вопросу ее объяснения через эдипов комплекс он посвятил не одну работу, а в ответах на письма Ромена Роллана сделал набросок концепции дорелигиозного чувства, укорененного в изначальном доэдиповом состоянии единства с матерью без угрожающей фигуры отца, состоянии стремления к безграничному нарциссизму, в котором человек чувствовал себя всемогущим и бессмертным. Таким образом, Фрейд обозначил направление, по которому двинулось множество его последователей. Труды психоаналитиков о религиозных переживаниях можно разделить на две группы: патологическую и интегративную. Последняя, признавая в некоторых случаях реальную патологию, склонна рассматривать религиозный способ познания как ценный и адаптивный. Начинается традиция с исследований патологического типа.
В 1931 году в журнале «Психоаналитическое обозрение» выходит статья Франца Александера «Буддийское обучение как искусственная кататония»384, в которой практика медитации интерпретируется как индуцированное безумие. Александер делает вывод, что буддийский медитатор, движимый потребностью вернуться в материнскую утробу, проходит череду патологических состояний – от меланхолии до шизофренического слабоумия, завершающуюся кататоническим ступором (типичный пример идеи континуума болезни в действии), якобы обретаемым в самадхи. Взятое Александером направление продолжается в других, уже не ориентированных на Восток работах. В 1957 году Чарльз Клигерман в статье «Психоаналитическое исследование „Исповеди“ святого Августина»385 интерпретирует классический опыт Августина в Остии как кровосмесительную фантазию, ведь опыт богопознания, по признанию Августина, он получил вместе с матерью. Как реализацию потребности защиты от угрозы смерти расценивали восточные религиозные традиции Ричард Стерба386 и Бен-Ами Шарфштайн387.
Параллельно с обращением к опыту традиционных религий развивается и линия интерпретации маргинальных сюжетов. Главный биограф Фрейда, видный британский психоаналитик Эрнст Джонс, в книге «О ночном кошмаре» предлагает развернутую интерпретацию ведьмовских процессов, где сводит их к внутренним переживаниям женщин, обвинявшихся в ведьмовстве. Согласно Джонсу, образы шабашей, полетов, магических действ суть «экстериоризация подавленных сексуальных конфликтов женщин, особенно тех, которые связаны с женским аналогом инфантильной эдиповой ситуации»388.
Сначала рассмотрению вопросов религиозного опыта посвящались небольшие труды, психоаналитики писали их как приложение концепции к частному случаю, не проводя масштабных исследований и не погружаясь в детали изучаемых традиций. К 1980‑м годам, когда психоанализ основательно укрепляется в культуре и становится фоновой идеологией для многих гуманитарных наук, появляются специальные крупные исследования, фокусирующиеся на детальном анализе материала. Особенно занимают аналитиков восточные религии, как из‑за моды, сложившейся в эту эпоху, так и из‑за оригинального материала для исследования (с монотеизмом точки над «и» расставил еще Фрейд). Начинается традиция с монографии санскритолога и аналитика Джеффри Массона «Океаническое чувство: зарождение религиозных настроений в древней Индии»389, вышедшей в 1980 году. В написанных еще до этой работы текстах Массон настаивает на том, что любые экстраординарные религиозные переживания (именуемые им мистицизмом) есть не что иное, как регрессивный защитный механизм, маскирующий психическую патологию. Массон утверждает, что Будда, скорее всего, страдал от депрессии – как по-иному можно проинтерпретировать весь комплекс четырех благородных истин, начинающихся с утверждения, что «все есть страдание»? Причиной депрессии стало то обстоятельство, что в раннем возрасте его бросили близкие. Механизм прочтения религиозных мифов о чудесном рождении как детских фантазий, направленных на преодоление кризиса трех лет, ввел в психоаналитический оборот еще Фрейд, поэтому история с рождением Будды оказывается маскировкой травматического опыта. Дабы избавиться от травмы, Будда использовал технику регрессии к детским переживаниям, доступную через медитацию. А чтобы облегчить болезненные воспоминания, он прибегнул к «маниакальной защите» – блаженному состоянию нирваны. Медитативному опыту обретения просветления способствовали патологические состояния дереализации (мир – иллюзия) и деперсонализации390. Смутная, подавляемая потребность в любви и привязанности нашла выражение в создании мифологических миров, населенных воображаемыми существами. Таким образом, согласно Массону, весь опыт Будды оказывается производным от его психических расстройств, укорененных в детской травме.
Нарасингха Сил продолжил начатую Массоном линию в работе «Рамакришна Парамахамса: психологический портрет»391, в которой биография Рамакришны прочитывается им в психоаналитическом ключе. Сил утверждает, что в детстве у индийского учителя была сексуальная травма, вызванная отношениями с деревенскими женщинами и странствующими аскетами, которая в сочетании с ранней потерей отца, а позднее, в подростковом возрасте, брата стала основой для его гомоэротизма, аскетизма и женоненавистничества. Об опыте Рамакришны Сил недвусмысленно говорит: «…чтобы установить природу теозиса Рамакришны, нужно выявить истоки и природу его психоза»392. Для Сила трансовые состояние, обретаемые в медитативной практике, суть производные от регрессии, маниакального отрицания, формирования реактивных реакций, конституциональной психастении, вызванной семейной историей безумия. Первое видение Кали, ставшее отправным пунктом для духовного пути Рамакришны, Сил интерпретирует как «результат его депрессии и агрессии по отношению к самому важному объекту (Богине-матери) в его жизни… в терминах Фрейда… классический случай, когда тень объекта падает на эго»393. Последующее олицетворение Рамакришны себя с женой Кришны Радхой и связанное с этим переодевание в женские одежды Сил комментирует как типичную травестию, характерную для скрытого гомоэротизма. Итак, амбивалентное отношение к матери, вызвавшее женоненавистничество и последующий гомоэротизм, складывается в цельный психопатологический портрет одного из самых известных индийских гуру конца XIX века.
Противоположный патологизации интегративный подход возникает также из рассмотрения восточных религий. Так, Судхир Какар обратился к проблеме еще в труде «Внутренний мир: психоаналитическое исследование детства и общества в Индии»394, где он, в частности, интерпретирует принимаемый в санньясе целибат как символическое выражение гомосексуального либидо, предпринимает более основательное изучение проблемы в работе «Аналитик и мистик»395, опять же посвященной Рамакришне. По его мнению, прямолинейная патологизация религиозных переживаний связана с западноцентризмом и нежеланием входить в реалии иной культуры. Используя лакановскую категорию Реального, он классифицирует опыты Рамакришны по трем типам: простые галлюцинации или кошмарные видения, не имеющие патологической основы, а лишь свидетельствующие о тонком художественном воображении; осознанные видения – культурно-специфические символические представления психических процессов; бессознательные видения. Таким образом, опыт Рамакришны понимается не как патологический, а как реальный и культурно специфичный, но при этом интерпретирующийся через категориальный аппарат, открытый психоанализом. В модели Какара переодевания Рамакришны не представляют собой извращений, если понимать их как традиционные для культуры бхакти элементы.
Надстраивается над работой Сила, в то же время углубляя ее положения, исследование Джеффри Крайпла «Дитя Кали: мистическое и эротическое в жизни и учении Рамакришны»396. Реконструируя биографию Рамакришны по неизданным и не переведенным на английский язык неофициальным версиям, Крайпл рисует сложную картину, сочетая редукционистские элементы интерпретации с нередукционистскими. Крайпл полностью разделяет убеждение в скрытом гомоэротизме Рамакришны, вызванном детской травмой, при этом делит полученные им опыты на гетеросексуальные и гомоэротические. Но Крайпл не считает верным сведение самих опытов лишь к патологическим галлюцинациям и вариациям психических расстройств, напротив, он утверждает их адаптивную ценность и даже возможность сообщения реального откровения из‑за совмещения «физического и эмоционального переживаний сексуальности и… глубочайших онтологических уровней религиозного опыта». Он пишет: «…уважая религиозный мир Тантры, я решил интерпретировать мистико-эротические переживания Рамакришны в рамках тантристской вселенной. Таким образом… переживания святого „исходили“ из онтологической основы его „тантрического мира“… Более того… такое осознание должно пониматься как подлинный религиозный опыт»397. В исследовании Крайпл, как действительно компетентный религиовед, проводит сложную аналитическую работу, выбирая из описания видений Рамакришны элементы, укорененные в традиционной тантристской практике, и отделяя их от личного гомоэротического «словаря» Рамакришны. Для общей стилистики Крайпла вполне характерно смешивать материальное и трансцендентное и признавать одновременно и шакти как божественную энергию и либидо как сексуальную.
Примеры работ такого плана можно умножать еще долго, вспомнив приложение эго-психологии к пониманию сути дзена Гербертом Фингаретте398, систематический анализ буддийской абхидхармы Джеком Энглером399, интерпретации практик Игнатия Лойолы как отражения либидозного и нарциссического содержания Уильямом Мейсснером400, толкование unio mystica как доступа к глубинам суперэго Дэном Меркуром401, а также полюбившуюся многим исследователям религии теорию транзитивного объекта Дональда Винникотта402, в котором любящую мать начинает заменять любимая игрушка, символизирующая контроль матери, что открывает доступ к интерпретации значимых религиозных объектов и личностных отношений с Богом, и т. п.
Конечно, можно было бы вступить в полемику со всей этой традицией как в ее патологическом, так и в интегративном изводе, но такое занятие не имеет смысла по простой причине. Вся богатейшая традиция интерпретации религии через спектр психоаналитических теорий легитимна до тех пор, пока есть конвенциональное убеждение в том, что сама психоаналитическая традиция выработала методологию познания скрытых реальностей психологической жизни субъекта, лечения его травм и улучшения его состояния. Но, как показывает история, это вовсе не так.
Закат психоанализа, по крайней мере в западном мире, начинается с вакханалии подавленных воспоминаний, бум на которые возникает с конца 1970‑х и длится до конца 1990‑х годов. Идея того, что воспоминания о травмирующих событиях, преодолевающих по силе воздействия стимульный барьер, могут быть вытеснены и забыты, была сформулирована еще Фрейдом и стала одной из основ практики и теории психоанализа. Механизм здесь выглядит таким образом: когда происходит некое событие (у Фрейда всегда сексуального характера и нередко инцестуозного плана), то в работу включаются три защитных механизма: полусознательное решение контролировать и скрывать неприемлемые импульсы, чувства, действия; подавление – бессознательный механизм, изгоняющий неприемлемые идеи, фантазии, аффекты; диссоциация – отделение кластеров ментального содержимого от сферы осознаваемого. Таким образом, невротические переживания оказываются обусловлены травмой, следы которой пропадают из памяти человека. Задача аналитика восстановить травмирующее событие, проработать его с пациентом, дабы устранить невротическую реакцию. При этом сам процесс восстановления выглядел уже на первых этапах развития традиции достаточно специфично. Для иллюстрации приведем здесь одно из классических мест работы с травмирующим воспоминанием из совместного труда Фрейда и Брейера «Исследования истерии».
К Фрейду за консультацией обратилась молодая женщина, работающая гувернанткой. По словам Фрейда, «ее донимали дурное настроение и усталость, изводили субъективные обонятельные ощущения из числа истерических симптомов»403, главными из которых были навязчивые обонятельные галлюцинации. После расспросов Фрейда о специфике запахов девушка пришла к выводу, что ее донимает аромат подгоревшего пирога. Далее Фрейд начал поиск события, связанного с этим запахом, которое могло бы сильно травмировать пациентку. Погрузившись в сомнамбулический транс, девушка смогла «вспомнить» причину одержимости запахом:
Я была с детьми в классной и играла с ними (с двумя девочками) в пекаря, тут принесли письмо, которое только что доставил почтальон. По штемпелю и почерку я догадалась, что письмо пришло от моей матери из Глазго, хотела его вскрыть и прочесть. Но тут на меня накинулись дети, выхватили у меня письмо из рук и закричали: нет, сейчас тебе читать его нельзя, его наверняка прислали тебе на день рождения, до тех пор оно побудет у нас. Пока дети со мной играли, неожиданно пошел сильный запах. Дети позабыли о пироге, который они пекли, и он подгорел. С тех пор меня преследует этот запах, я чувствую его повсюду, особенно когда волнуюсь404.
Фрейд несколько раз уточнил, уверена ли она, что именно это событие стало причиной ее расстройства, и получил утвердительный ответ, но это его не удовлетворило. Он пишет: «Я не мог довольствоваться этим объяснением. Все это звучало вполне убедительно, но чего-то недоставало, не было подходящей причины, по которой неоднократное возбуждение и столкновение аффектов непременно должны были привести именно к истерии»405. Логично, ведь, по мнению Фрейда, которое как раз укреплялось в те годы, у истерии должно быть сексуальное происхождение. Поэтому Фрейд мягко давит на пациентку, предлагая ей свою интерпретацию ситуации: «…не думаю, что только в этом причина вашей любви к детям; скорее мне кажется, что вы влюблены в вашего хозяина, директора, возможно, вы и сами не отдаете себе отчет в том, что питаете надежду на самом деле занять место их матери…»406 На это девушка, находящаяся в состоянии транса, отвечает утвердительно и сразу же представляет колоритный рассказ о том, как у нее развилась симпатия к хозяину. Поскольку, несмотря на, казалось бы, удачный результат терапии, симптомы не проходили и пациентке даже становилось хуже, Фрейд продолжил попытки «проникновения» в ее память на других сеансах, при этом настаивая на ее способности во время транса вспоминать события с особой яркостью и живостью. Фрейд был убежден, что запах пирога лишь замещает запах сигарет, которые постоянно курят в доме, в частности и хозяин. В итоге возникает новая сцена, характерное описание «проникновения в память» дает здесь Фрейд:
– Вот мы уже все сидим за столом: хозяева, француженка, экономка, дети и я. Но тут все как обычно.
– Смотрите, смотрите на эту картину, она меняется, появляется что-то необычное.
– Да, там гость, главный бухгалтер, старый господин, который любит детей, как собственных внуков, но он так часто обедает в доме, что и в этом нет ничего необычного.
– Потерпите, взгляните на картину, сейчас наверняка произойдет что-то необычное.
– Ничего не происходит. Мы встаем из‑за стола, детям пора прощаться и подниматься вместе с нами на третий этаж, как всегда.
– Что теперь?
– Да, это особый случай, теперь я узнаю этот эпизод. Когда дети начинают прощаться, главный бухгалтер собирается их поцеловать. Хозяин вскакивает и почти кричит ему: «Не нужно целовать детей». Меня от этого кольнуло в сердце, а поскольку хозяева уже курили, мне и запомнился запах сигарного дыма407.
Не будем пускаться в дальнейший разбор связи запаха дыма, целования детей, тона якобы состоявшегося разговора гувернантки и хозяина и условий якобы последовавшего исцеления. Ведь здесь мы имеем типичный случай конструирования нарратива. Травмирующее событие для непредвзятого наблюдателя вполне тривиально и связано с не выключенной вовремя духовкой, а следовательно, с плохим исполнением служебных обязанностей. Фрейд же, применяя сложную аллегорическую схему, превращает историю в отражение сексуальных желаний. Более того, свою интерпретацию он настойчиво через трансовое воздействие навязывает пациентке, заставляя ее «вспоминать» те события, которые согласуются с его интерпретацией. Стоит отметить, что именно в контексте этого случая Фрейд приводит пространные рассуждения о том, как он смог прийти к убеждению, что его пациенты на деле помнят все произошедшие с ними события. Он пишет: «Наверное, еще больше поразило меня то, что таким же способом можно восстановить в памяти, казалось бы, давно позабытые числа и даты, получив доказательства такой надежности памяти, о которой и не подозревал»408. Несмотря на то что Фрейд после пережитого в конце XIX века кризиса стал скептически относиться к содержанию историй, рассказываемых ему пациентками, считая их фантазированием и принятием желаемого за действительное, механизмы управления и трансформации повествования пациентов в психоанализе были налажены еще им и с той поры лишь совершенствовались.
История подавленных воспоминаний включает три волны, каждая начинается на Американском континенте, но затем быстро распространяется на весь западный мир. В России резонанс получили лишь последние две волны, и то только на уровне массовой культуры, а не психологической практики. Первая волна связана с распространением воспоминаний об инцесте и детских травмах, пережитых женщинами, которые обратились к психоаналитикам. Таким образом распространилось убеждение, что множество родителей совершали насильственные действия в отношении своих детей, что привело к разрушению семейных связей, судебным процессам и т. п. Одной из самых известных работ этой волны, написанных в жанре руководства-самопомощи, стала книга «Мужество исцелять: руководство для женщин, переживших сексуальное насилие в детском возрасте»409. История с памятью об инцесте была лишь началом, за ней последовала более гротескная и дикая – воспоминания о сатанинских ритуалах и черных мессах, в которые детей завлекали родители. Сатанинская паника начинается с книги-признания, опубликованной психоаналитиком Лоуренсом Паздером и его пациенткой Мишель Смит410. В книге Мишель рассказывает, что благодаря терапии Паздера она вспомнила о том, как ее родители участвовали в диких черных мессах с кровавыми жертвоприношениями младенцев. «Воспоминания» Мишель формируют условия для развития сатанинской паники, по всей Америке и за ее пределами вспыхивают процессы, преследующие предполагаемых сатанистов, возникают специальные полицейские эксперты по черным мессам, книги, подобные труду Паздера, появляются с завидной регулярностью. Репортер Лесли Беннетс, интересовавшийся проблемой вытесненных воспоминаний в 1990‑е годы, так вспоминает эти события:
Снова и снова женщины рассказывали мне о том, как их заставляли убивать и поедать младенцев на сатанинских церемониях, о том, как детей расчленяли, варили и сжигали, о том, как их накачивали наркотиками, пытали электрошокерами, ставили клейма, насиловали распятиями и тушами животных. Они рассказывали мне о том, как их хоронили в гробах с живыми змеями и мертвыми телами, как их привязывали к крестам и подвешивали вниз головой на несколько дней, как их фотографировали для детской порнографии и как их держали в клетках сатанинские группировки, промышлявшие детской проституцией, которые отдавали своих крошечных жертв для дальнейшего насилия411.
В случае с сатанинской паникой источниками таких историй начинают выступать и дети, нередко жалующиеся на своих нянь. К 1990‑м годам, когда волна сатанинской паники немного успокаивается, неожиданно возникает третий тип воспоминаний, сформировавшийся при активном участии психотерапевтов, – воспоминания о похищении инопланетянами. Как замечает Элани Шоуолтер, «чем более причудливыми становятся истории, тем более представительными становятся эксперты»412. Инициаторами и активными пропагандистами бума на истории о похищениях стали лауреат Пулитцеровской премии, профессор и долгое время руководитель одного из подразделений Гарвардской медицинской школы Джон Мак, историк Дэвид Джейкобс, успешный романист Уитли Стрибер и известный американский актер Бад Хопкинс.
Какими бы странными и даже комичными ни казались нам сейчас эти события, тогда они не выглядели таковыми, а социальное значение их было катастрофическим. Так, по одним «воспоминаниям» о культовом сатанизме выдвинуто почти 3000 обвинений, психологи по всему миру выявили 1228 случаев взрослых жертв и 1500 детей (в первую очередь в Великобритании, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Нидерландах, Норвегии и Швеции). В период между 1989 и 1996 годами были заведены 47 судебных дел, отдельные завершились обвинительными приговорами со сроками для обвиняемых по нескольку десятилетий, некоторые из тех, кто был обвинен, так и не дожив до реабилитации, умерли в тюрьме413. Итак, что же это было? Если психоаналитики действительно пролили свет на скрытые тайны общества, то мы живем в окружении педофилов, сатанистов и вторгающихся в нашу жизнь с немирными целями пришельцев из далеких галактик. Или все-таки проблема в самой процедуре психоанализа? Этот бум породил серьезные дебаты в академическом сообществе, заставившие пересмотреть суть процедур, лежавших в основе фрейдистской практики.
Если обобщить наработанный в ходе исследований материал, то получается следующая картина. Женщина средних лет (а чаще всего это именно женщина средних лет) приходит к психотерапевту пожаловаться на булимию (или панические атаки, или симптомы депрессии)414, тот заявляет ей, что в 70–80% случаев булимия (и др.) возникает из‑за сексуального домогательства, пережитого в детстве. Поскольку женщина не может вспомнить ничего даже близко похожего, то ей прописывается амобарбитал (то самое лекарство, которое использовалось как сыворотка правды в шпионской работе), иногда, в зависимости от предпочтений терапевта, используют гипноз, кроме того, ей дают книги по самопомощи пострадавшим от сексуального насилия в детстве. Чаще всего через 2–3 месяца сеансов женщина «вспоминает», что в детстве ее близкий родственник домогался ее, причем с каждым сеансом анализа эта история обрастает новыми подробностями. Главными инструментами по реконструированию воспоминаний является словесное руководство аналитика, направляющего пациентку по «дороге памяти», и воображение самой пациентки, расторможенное гипнозом или амобарбиталом. Таким образом, очевидно, что терапевтические сессии выступают как процесс креативного конструирования подавленных «воспоминаний», которые оказываются жизненно необходимы самим пациенткам как удачное объяснение их личных проблем, причем не только в данный конкретный момент, но и на протяжении всей несложившейся жизни. Немалую роль они играют и как легитимация фантазий, могущих действительно иметь место, но осознаваемых женщиной как недопустимые. Кроме того, роль несчастной жертвы порой может быть социально выгодной. К примеру, пациентка Паздера развелась с мужем и заключила второй брак со своим аналитиком, некоторые «жертвы» инцеста стали активистками и написали книги, помогающие другим «вспомнить» о скрытых травмирующих событиях. В такой культуре даже возник слоган: «Каждый раз, когда рассказывается абьюзивная история, происходит еще одно исцеление, а по мере ее повторения восстанавливаются новые подробности»415. Значимо, что у каждой из этих волн был свой культурный прототип. Например, истории о сатанистах вдохновлялись «Ребенком Розмари» (1968) Романа Полански, а повествования про похищения инопланетянами – «Причастием»416 (1989) Филиппа Мора, снятым по книге Уитли Стрибера417. Так в массовую культуру запускался паттерн, по которому реконструировались воспоминания.
Когда психиатры, культурологи, журналисты поняли, как работает механизм конструирования памяти, в американском сообществе начались ожесточенные войны, т. н. войны памяти418, где сторонники психоанализа активно противостоят атакам на ключевую для традиции концепцию. Сам механизм психоанализа укоренен в наивном представлении о памяти как бесконечной кинопленке, фиксирующей все события прошлого и лишь на время цензурируемой вследствие травматических переживаний. Такое представление полностью опровергнуто современными исследованиями памяти, согласно которым память всегда есть реконструирование прошлого опыта, осуществляемое при использовании доступных разуму современных источников, поэтому она легко поддается корректировке и даже полному переконфигурированию. Любопытно, что прошедшие процедуры «восстановления» памяти, например сессии суггестивного гипноза, уже не могут отличить образы и нарративы, которые были созданы вместе с гипнотерапевтом, даже если они были совершенно фантастическими, от своих собственных воспоминаний. Как показывают специальные работы, процедуры «восстановления» разнятся в зависимости от содержания. Так, на формирование «воспоминаний» о сатанинских ритуалах уходит больше времени; по свидетельству Шеррилл Малхерн, «они начинаются как изолированные образы… которые должны быть постепенно идентифицированы и собраны воедино»419. В ситуации с памятью об абдукциях (так на уфологическом жаргоне обозначается похищение пришельцами) большую роль в конструировании нарратива играли эксперты-уфологи, чаще всего либо принимавшие непосредственное участие в сеансах терапии, либо помогавшие терапевтам.
Не лучше обстоит дело и со вторым основанием психоаналитической практики – влиянием на память травмирующего события. Как показали многочисленные исследования, связанные с разработкой диагноза «посттравматическое стрессовое расстройство», травмирующие события вовсе не автоматически вымарываются из памяти, скорее наоборот, они становятся навязчивыми воспоминаниями, от которых зачастую очень тяжело избавиться. Экспериментальных подтверждений реальности вытеснения воспоминаний оказывается достаточно мало, и чаще всего они встречаются в тех случаях, когда ранние воспоминания о насилии вытесняются более поздними, более страшными травмами420.
Рука об руку с вакханалией подавленных воспоминаний идет и синдром множественных личностей, чаще всего напрямую связанный с процессом вытеснения травмирующего переживания. Расстройство множественной личности стало ответом на вопрос о том, как ребенок мог забыть страшный эпизод из детства. Вот как суммирует логику процесса Шоуолтер:
Врачи и психотерапевты утверждали, что дети справлялись с болью, страхом и шоком, вызванными сексуальным насилием, путем расщепления или диссоциации. Память о насилии всегда присутствовала, но содержалась в другой личности или во множественных фрагментах личности… которые появились на свет, чтобы справиться с травмой. Терапевты могли связаться с этими субличностями с помощью гипноза, используя внутреннего помощника, который является посредником между различными фрагментами… Когда в начале 1980‑х годов совпали теории о сексуальном насилии в детстве, диссоциации и подавленных воспоминаниях, началась современная эпидемия синдрома множественной личности421.
Как и в случае с воспоминаниями, у моды на синдром множественной личности также был предшествующий культурный образец – это известная книга «Сивилла» (1973) Флоры Шрайбер, повествующая о женщине, чья психика содержала внутри себя шестнадцать субличностей. Стоит отметить, что исследователям спиритизма XIX века, в первую очередь Обществу психических исследований, такие феномены были хорошо известны, именно от них тема и перешла в круг Фрейда, где получила интерпретацию через теорию бессознательного.
Когда речь заходит о множественности личностей, обычно возникает ассоциация с шизофренией, ведь этимологически шизофрения – расщепление сознания. Эта ассоциация ошибочна по ряду причин, прежде всего потому, что в шизофрении, как мы указывали в прошлой главе, никакого расщепления личности не происходит. Кроме того, есть конкретные отличия двух расстройств: на синдром множественности личности не оказывает влияние ни одно лекарство, облегчающее течение шизофрении; периоды расщепления не отражаются на повседневной жизни человека, тогда как шизофрения делает жизнь невозможной; для синдрома не характерно стандартное для диагноза «шизофрения» расщепление мыслей, чувств и телесных реакций. Если синдром и похож на шизофрению, то лишь в малой степени. Влиятельный философ психиатрии Ян Хакинг, посвятивший этой проблеме специальное исследование, задается риторическим вопросом: «„А оно реально?“ – вопрос сам по себе не совсем ясный. Классическое толкование слова „реальный“ принадлежит Дж. Л. Остину, основателю философии обыденного языка. И он настаивал на необходимости задать вопрос: „Что реально?“… реальным что-то может быть лишь в свете определенного способа бытия»422. Разбирая различные мнения и понимания проблемы, Хакинг приходит к ожидаемой взвешенной формулировке вопроса: «Является ли раздвоение личности настоящим расстройством, а не результатом социальных обстоятельств, допустимым в культурном плане способом выражения огорчения или несчастья?»423 Многие исследователи дают на этот вопрос положительный ответ, определяя синдром множественности личностей как ятрогенное расстройство, порождаемое креативным взаимодействием страдающего от внутренних и внешних проблем пациента и его терапевта; иные прямо говорят об «упражнении в заблуждении»424, другие утверждают, что «внушение, социальная поддержка, подготовка, основанная на ожиданиях, и вознаграждение вниманием могут создать и поддерживать вторую личность»425. Главной ошибкой терапевтов здесь может быть не столько создание нарратива, сколько поддержание уверенности пациента в реальности существующего у него расщепления.
Стоит отметить, что синдром множественности личности, как и многообразие историй о ритуальном насилии, не исчез из психиатрического и тем более социального поля. Сейчас они существуют в рамках форм реабилитации жертв культового насилия и в дискурсе о психических механизмах, использующихся в новых религиозных движениях426.
Не потеряли актуальность эти идеи и в сфере исследований религии, что в особенности заметно по той линии в изучении паранормального, которую в последние пятнадцать лет активно продвигает ведущий американский религиовед Джеффри Крайпл. Крайпл, получивший за свою основанную на фрейдизме докторскую о Рамакришне приз Американской ассоциации исследователей религии, создал среду, в которой обращение к фрейдистской методологии изучения истоков религиозных переживаний и использование идеи вытеснения воспоминаний стали нормой. Один из ярких примеров этой традиции – книга Дэвида Гальперина «Близкий другой: скрытая история НЛО»427, в которой автор настойчиво проводит линию объяснения феномена НЛО посредством влияния вытесненного травматического события, имеющего сексуальный характер. Гальперин настаивает на валидности некоторых свидетельств, полученных в ходе гипнотических сессий с жертвами абдукции, правда, видит в них скрытые аллюзии на пережитое в детском возрасте насилие. Интересно, что Гальперин осведомлен о критической традиции феномена вытесненных воспоминаний, но намеренно ее игнорирует.
Но публичное падение психоанализа было лишь бледной тенью процесса полной дискредитации его в западном психиатрическом сообществе, происходящего параллельно с ажиотажем вокруг фальшивых воспоминаний. К 1960‑м годам в американской психиатрии назрело немало проблем, решение которых в рамках психоаналитической психиатрии было просто невозможным. Выходом из ситуации была разработка новой биологической модели психических расстройств, в ее авангарде оказалась группа психиатров и биологов Вашингтонского университета – Эли Робинс (1921–1994), Самуил Гузей (1923–2000), Джордж Винокур (1925–1996), идеей которых стало применение к психическим болезням системы выявления заболевания клинической медицины (история, симптомы, течение, признаки) и максимальная формализация как процесса диагностирования, так и процесса лечения. Группа высказывала открытое неприятие фрейдизма, один только факт, что в их уборной рядом с унитазом висел портрет Фрейда, свидетельствует о многом.
Причины отвержения психоанализа были многообразны. Прежде всего это то, что именовалось «заброшенностью психически больных»428. Психоанализ как терапия, рассчитанная на расстройства, в которых пациент сам активно участвует в наррации о своем опыте, совсем не подходила для тяжелых случаев, когда пациент находился в состоянии полной невменяемости, а именно такие больные всегда и составляли основу психиатрии. В американском сообществе психиатров возникла странная картина – высший эшелон работал с расстройствами средней тяжести и почти не видел настоящих больных. Гуру обучали работе с психотиками своих студентов, при этом практикуясь лишь на невротиках. По воспоминаниям современников429, даже Элвин Семрад почти не работал с тяжелыми случаями шизофрении, а его советы по терапии не годились для реально больных430. Усугубляло ситуацию то, что психоаналитики резко выступали против лекарств, тот же Семрад говорил: «Если им [больным] суждено получить привязанность, то лучше это будет привязанность к психоанализу. Когда вы принимаете яд, то рано или поздно отравитесь. Лекарства – это яд»431. И это при том, что психофармакология к 1970‑м годам стала развитой, высокоэффективной и способной действительно облегчать тяжелые страдания. Сама аналитическая форма работы с пациентами нередко приносила явное зло. Так, по воспоминаниям очевидцев, после одного из показательных публичных интервью, на котором гуру аналитики должен был за час восстановить нарратив болезни пациента, тот покончил с собой, и госпиталь, где это произошло, запретил такую практику навсегда432.
Напрямую с предыдущей была связана проблема продолжительности аналитической терапии. На фоне изменения политики в сфере здравоохранения все большую роль начали играть независимые страховые компании, которые отказывались оплачивать слишком долгосрочную терапию без достаточных на то оснований, а оснований как раз и не было. Все исследования, направленные на экспериментальное подтверждение эффективности психоанализа в психиатрии и тем более долгосрочного психоанализа, окончились крахом. В ряде краткосрочных экспериментов он был даже хуже, чем плацебо. Самое крупное лонгитюдное исследование эффективности психоанализа было запущено клиникой Меннингера еще в 1950‑е годы. Идея заключалась в том, чтобы наблюдать за судьбой 42 пациентов, систематически проходивших лечение у аналитиков. Несмотря на отсутствие контрольной группы, неуинифицированность данных (ведь каждый аналитик по-своему подходил к пониманию болезни пациента), исследование удалось завершить в 1972 году. Результаты оказались неутешительными: после почти двадцатилетней терапии многие пациенты все еще продолжали испытывать серьезные проблемы, а те немногие, которые и так справлялась, пошли на поправку. На этом фоне психофармакологические препараты показывали результаты куда лучше, а главное, их эффективность, казалось, можно было легко и быстро зафиксировать. Вот как показывает сложившуюся ситуацию Перис:
Антидепрессанты помогают избавиться от депрессии так же хорошо, как и психотерапия, и действуют быстрее. Приступы паники и другие тревожные расстройства часто можно успешно лечить с помощью антидепрессантов. Обсессивно-компульсивное расстройство, которому посвящена известная статья Фрейда, на самом деле крайне невосприимчиво к психоаналитической терапии, которая сегодня практически не назначается при этом заболевании. С другой стороны, как было обнаружено в 1970‑х годах, около половины пациентов с ОКР реагируют на терапию антидепрессантами. Появляется все больше свидетельств того, что это расстройство носит скорее органический, чем психологический характер. Схожим заболеванием является синдром Туретта…433
Например, та же ЭСТ, эффективность которой в это время начинает осознаваться, оказывается успешной в лечении меланхолии у пациента (лежащего целыми днями и почти не реагирующего на внешние раздражители, да еще и постоянно склонного к суициду) всего за несколько сеансов, в то время как стандартная практика психоаналитических клиник – ждать спонтанного выздоровления по шесть-восемнадцать месяцев. Тот же Перис приводит анекдотическое свидетельство из своих наблюдений:
В психиатрической больнице я часто видел богатую женщину в изысканной одежде и с дорогой прической. Должно быть, она почти жила в клинике, поскольку проводила так много времени, болтая с секретаршами и администраторшами в приемной. Она лечилась более тридцати лет, и ее психоаналитик заявил, что терапия закончится только тогда, когда один из них умрет. Как оказалось, он умер первым. Пациентка, которая могла себе это позволить, продолжила лечение у другого психоаналитика. Недавно мой коллега встретился с ней и обнаружил, что ей значительно лучше – ее новый терапевт прописал антидепрессанты434.
Понятно, что анекдоты подобного рода – не самые лучшие свидетельства, но когда они подкрепляют данные, общая картина становится ясной.
Новые научные стандарты работы, требующие четкости в диагностировании, экспериментального подтверждения эффективности лечения, не давали возможности для встраивания абстрактных и основанных на творческом восприятии состояния пациента диагнозов. Одним из самых распространенных и наукообразных в психоаналитическом репертуаре диагнозов была шизофрения, обычно тем, «кто не соответствовал критериям психоаналитического лечения, включая многих страдающих депрессией, ставили диагноз „шизофрения“»435. Подтверждение эффективности психоанализа еще со времен Фрейда основывалось на чрезвычайно малом количестве историй успеха метода, да и некоторые из них на поверку оказались вовсе не так успешны. Никакой системы работы с пациентом, поддающейся воспроизводимости и верификации, просто не существовало, а в самой практике психоанализа оказалось мало по-настоящему эффективного. То, что можно заимствовать у аналитической традиции, было интегрировано в оформившиеся на фоне утраты психоанализом своих позиций гибридные формы, нацеленные на четкость и эффективность и сохраняющиеся в современной психиатрической практике: прежде всего это когнитивно-поведенческая терапия и интерперсональная психотерапия. Базовая теория детства, предложенная Фрейдом и развитая Эриком Эриксоном и Мелани Кляйн, с обогащением научных знаний по теме оказалась неудачным анахронизмом436, не находящим подтверждения ни в когнитивных исследованиях, ни в открытиях психологии развития. То же справедливо и по отношению к конструкции «Оно, Я и Сверх-Я», более никем из психиатров не принимаемой всерьез. Как показал Адольф Грюнбаум437, материалом для конструирования теории бессознательного и метода свободных ассоциаций стали особенности самого Фрейда и конкретные случаи его пациентов, из которых без достаточных на то оснований была собрана теория, претендующая на объяснение всего и вся. Сама идея о влиянии детства на последующую жизнь, как бы интуитивно правдоподобно она ни звучала, не была подтверждена серьезными исследованиями. Очевидно, что травма, пережитая в детстве, может повлиять на развитие человека, а может и не повлиять, да и сама траектория влияния будет разниться от случая к случаю.
Любопытно, что обо всех этих проблемах концепции Фрейда писал еще позабытый в середине XX века Крепелин, эра возрождения наследия которого как раз и начиналась после падения фрейдизма. Рассуждая о методе Фрейда, он замечал:
Мы повсюду сталкиваемся с характерной фундаментальной чертой фрейдистского метода исследования – представлением произвольных допущений и догадок в качестве предполагаемых фактов, которые без колебаний используются для возведения все новых воздушных замков, громоздящихся все выше и выше, и тенденцией к чрезмерным обобщениям на основе единичных наблюдений. Наконец, я должен признаться, что при всем желании я не в состоянии следовать за ходом мыслей этой «метапсихиатрии», которая, подобно комплексу, поглощает трезвый метод клинического наблюдения. Поскольку я привык опираться на надежный фундамент непосредственного опыта, мое обывательское сознание естествоиспытателя на каждом шагу натыкается на возражения, соображения и сомнения, которые легко преодолевает сила воображения последователей Фрейда438.
Конечно, нельзя не отметить, что неспособность традиции Крепелина предложить полноценную систему понимания психической болезни стала той основой, на которой смог утвердиться фрейдизм. Но времена изменились, и теперь уже фрейдизм не мог удержаться на почве нового биологического подхода. Один из биологов, специализировавшихся в психиатрии, написал в 1975 году статью, в которой язвительно охарактеризовал существование концепции Фрейда в новых условиях так: «Доктринерская психоаналитическая теория – самый грандиозный интеллектуальный трюк двадцатого столетия… нечто сродни динозавру или дирижаблю в истории идей, не имеющая перспектив огромная структура с радикально неправильным дизайном»439.
Исторически психоаналитический этап завершается к середине 1990‑х годов. Правда, это не была история победы хороших ребят над плохими, жизнь всегда сложнее любых философских обобщений и художественных повествований. Сначала по всему западному миру начинают закрываться психоаналитические клиники, образование начинающих психиатров полностью перекраивается, из него постепенно вычищаются все следы фрейдизма. Менеджерская революция, направленная на максимальную оптимизацию работы психиатрических клиник, приводит к массовым увольнениям тех, кто стоял на позициях глубинных интроспекций и долгосрочной работы с пациентом. Таня Лурман, писавшая свое исследование по антропологии психиатрии как раз в это время, зафиксировала в последних главах своей книги драматичный период слома системы. Один из пожилых психиатров в беседе с ней так выразился о происходящих процессах: «У вас есть возможность увидеть нашу профессию во всей красе ее заката»440. В то же время такие непримиримые критики психоанализа, как Перис, увидели в начале 2000‑х восход новой эпохи психиатрических исследований. Правда, и у них можно заметить некоторые ностальгические нотки: «Было время, когда мы являлись единственными, кто общался с пациентами (даже если мы мало что могли для них сделать). Сегодня я часто слышу, как пациенты жалуются на психиатров, которые принимают их по пятнадцать минут и выписывают рецепт, чтобы выпроводить из кабинета»441. Новая биологическая психиатрия столкнулась с новыми проблемами, о которых мы и поговорим далее.
Подводя итог истории с фрейдизмом, отметим, что фактология вакханалии продавленных воспоминаний и краха психиатрического психоанализа плохо известна специалистам-гуманитариям, они, как и прежде, видят во фрейдизме глубоко научную теорию, проливающую свет на особенности устроения человека. И то, что в 1990‑е годы на фоне всех провалов психоанализа выходят религиоведческие исследования индуизма, полностью построенные на нем, свидетельствует об этом как нельзя лучше. Фрейдизм, в данном случае не важно, какой это вариант фрейдизма – Лэнга, Лакана или кого-то еще, – оказывается очень удобной системой для философских спекуляций. Они изысканно покрываются флером научной достоверности и академической респектабельности, сохраняющейся за фрейдизмом, тем самым им придается больший вес якобы строгой научности. С точки зрения современных открытий получается, что все рассуждения о бессознательном весят не более, чем история с большой истерией Ж.-М. Шарко, но как диагноз «истерия» прочно вошел в массовое сознание, так же не менее, а даже и более прочно закрепилась в нем концепция фрейдовского бессознательного со всем сопутствующим антуражем.