Путь до Статен-Айленд даже с его сверхскоростью занял больше часа.

Вероятно, разумнее было бы взять машину, но от этой идеи Зейн отказался, поймав себя на том, что уже неприлично долгие десять секунд разглядывает собственное отражение в темной витрине случайного магазинчика.

Высокий, худой длинноногий брюнет чуть за тридцать. Тонкие черты лица, волосы ниже лопаток, не стянутые сегодня в хвост. Стильное пальто чуть ниже бедра.

Человек как человек, типичный обитатели Манхэттена. И правда, нисколько не изменился за прошедший век…

Очередь в кондитерской тоже отняла время, в итоге до места он добрался как раз к тому моменту, когда снова начал накрапывать холодный и колючий, совсем не летний дождь.

Дом Мердоков, огромный, старый, пахнущий деревом, самим своим видом просился на обложку журнала с каким-нибудь идиотским названием вроде «Счастливая семья». Цветные витражи на первом этаже, крепкие перила веранды, увитые замысловатым для неосведомленных гостей узором, тринадцать, — он считал, — широких каменных ступеней, аккуратно подстриженная лужайка.

Зейн счел бы себя никоим образом не причастным ко всей этой традиционно-семейной пасторали, если бы не три с лишним года, прожитые здесь.

Земля под ногами едва ощутимо завибрировала при его приближении, и он нехотя, почти дежурно улыбнулся, словно отвечая на приветствие.

Дверь в этом доме запирали только уходя или на ночь, да и ключи у него никто не забирал, но все же с некоторых пор он предпочитал пользоваться звонком.

Секунда, две, три.

— Когда ты так делаешь, я начинаю настораживаться, — вместо приветствия Джон поморщился, когда в лицо ему с улицы полетели гонимые ветром капли дождя, снял очки, отступая в прихожую.

— Хочешь сказать, тебя смущает тот факт, что я пытаюсь соблюдать правила приличия? — дверь Зейн за собой закрыл сам, протянул ему черную квадратную коробку из кондитерской, искусно перевязанную серебряной лентой. — Для Кэт.

— Спасибо, — забрал ее Мердок только после того, как протер и снова надел очки, прищурился на мгновение даже за стеклами, словно оценивая его состояние. — Я передам, когда вернется.

— Она не дома?

Странным образом они, не видясь неделями, все еще могли разговаривать друг с другом так, будто расстались пару часов назад. Так, будто он все еще жил в этом доме и оставался частью семьи, и это было отчасти смешно, отчасти дико.

Джонатан Мердок, — профессор английской литературы, несостоявшийся священник, известный своим смертным знакомым как редкий зануда, остепенившийся охотник на нечисть, и в целом, весьма приличный человек, — был не меньшим гарантом спокойствия и безопасности в этом городе, чем сам Зейн. В определенном смысле и с некоторых пор даже большим, но проверять, кто из них двоих окажется хуже, даже самым рисковым обитателям Туманных Земель не хотелось.

— Ей же девятнадцать, черт возьми, конечно, нет. К тому же, у нее новая подружка. Она рассказала ей, что училась ездить на первых Харлеях, и теперь они вместе пропадают вечерами на трассах или в мотоклубах, — Джон, очевидно, оставшийся довольным увиденным, качнул головой, предлагая тем самым переместиться из прихожей в гостиную. — Как я понимаю, она не совсем человек, но хорошо, что она заводит новых друзей.

— И тебя совсем не беспокоит, что твоя дочь таскается с вампирами?

Освещение в гостиной, не иначе как в ожидании его прихода, сменили на более мягкое, в камине потрескивали дрова, и Зейн прошел к нему ближе, коротко коснулся кончиками пальцев перил ведущей на второй этаж широкой лестницы. Замерзнуть он не мог, и сейчас почти жалел об этом, оправдывая для себя этот порыв тем, что стоило как минимум обсохнуть.

— С каких пор ты сомневаешься, что моя дочь при необходимости справится с вампиром? — Оливия вышла из кухни, остановилась в дверном проеме, разглядывая его. — Если это не вопрос жизни и смерти, ты мог бы для начала переодеться.

— Лив, вероятно, хотела сказать, что этот вампир, по словам Кэт, еще не настолько ископаемое, чтобы нам всем было о чем беспокоиться, — Джон наклонился, чтобы погасить оставленную в пепельнице дымящуюся сигарету, и, выпрямляясь, окинул его еще одним внимательным взглядом. — Но сухая рубашка тебе не помешает точно.

Несмотря на то, что постоянно Зейн здесь уже не жил, его комната по-прежнему принадлежала ему, — первая на втором этаже, ближайшая к лестнице, с отдельной ванной, гарантирующая вампиру полную автономию даже в условиях совместного проживания с людьми. Его вещей там было достаточно, чтобы задержаться хоть на месяц, и, смывая под душем запах крови, грязного переулка и собственной унизительной растерянности, он слишком отчетливо понимал, что ехать к ним сегодня было необязательно.

Можно было позвонить или поговорить с Лив завтра, когда с ней все равно понадобилось бы увидеться по делу. Необязательно настолько же, насколько им — отправлять его приводить себя в порядок, заведомо зная, что осложнения и смерть от подхваченной по глупости пневмонии ему не грозят, а залитый им ковер они приведут в порядок также легко, как поставили фильтры, не позволяющие табачному дыму оседать в воздухе.

Подставляя затылок под горячие струи, Зейн тихо хмыкнул, привычно подумав, что колдуют в этом доме еще чаще и естественнее, чем курят, и это, если вдуматься, могло бы быть смешно. Но не было.

Возможно, чистая, пахнущая им самим и этим домом рубашка подействовала умиротворяюще. Возможно, дело было в безразличном ему, но создающем нужную атмосферу запахе лимонного пирога, доносящемся из кухни. Или в них самих, — не хотелось вдумываться, но, спустившись обратно в гостиную, он однозначно ощущал себя уже на этом свете.

— Итак? Надеюсь, ничего катастрофичного не случилось? — Лив, убиравшая короткие волосы под заколку, поймала его взгляд в большом зеркале и удовлетворенно кивнула, и так поняв ответ.

Это зеркало в свое время повесили специально ради него, убрав со смежной с прихожей стены старинное в резной деревянной оправе, великолепно гармонировавшее с интерьером.

Для любопытствующих Зейн считался братом миссис Мердок, и после первой же неловкости, когда отсутствие отражения брата едва не пришлось объяснять невовремя зашедшей соседке, Джон решил перестраховаться.

Даже после его ухода зеркало на место так и не вернули, и даже стараясь не думать об этом, Зейн на определенном уровне признавал, что это одна из причин его спонтанного визита.

— Ничего серьезного, насколько я знаю, но нам нужно поговорить.

Начало вышло по определению плохое. Видимо, ночь не задалась в целом.

— В чем дело? — Лив, наконец, развернулась, бросила короткий взгляд в сторону кухни, словно сомневаясь, справится ли Джон с собственным пирогом.

Тонкий длинный шрам на красивой шее слишком притягивал взгляд, и Зейн предпочел отвернуться.

Ей не стоило бы большого труда вовсе убрать его, не прибегая к помощи хирурга. Он нисколько не смазывал ее безоговорочную красоту. Скорее, прямо наоборот. Большинство смертных женщин ближе к сорока годам начинали увядать, Лив, же с каждым годом расцветала все очевиднее, и украшало ее даже то, что по определению должно было портить.

Посвященных это заставляло шептаться о том, что и к собственной внешности, и к красоте своей дочери миссис Мердок магическим путем приложила руку.

Такие предположения и его, и Джона забавляли в равной степени, но с появлением этого шрама от его же собственных когтей, темой для обсуждения и шуток быть перестали.

— Прикрыть? — она, разумеется, проследила его взгляд, и вопрос задала совсем другим тоном.

Никто из них никогда не припоминал, но в самом этом вопросе было нечто настолько извращенное, что Зейн мгновенно очнулся, отвел ладонями волосы назад.

Если Лив спрашивала о подобном, его собственные дела обстояли хуже, чем он минуту назад предполагал.

— В городе кое-кто появился. Опасности, насколько я понимаю, она не представляет, но, думаю, окажется не лишнем, если вы будете в курсе.

— Старый друг, старый враг или у тебя наметился роман, и в ближайшее время ты будешь потерян для общества? — почти неслышно вернувшийся из кухни Джон поставил на стол три бокала с вином.

Для себя и жены обычное, для вампира — с добавлением определенного состава трав, и Зейн тихо хмыкнул, оценив пропорции.

— Спаивать Смотрящего все еще твое исключительное право, но… Черт его знает. Кажется, всего понемногу. Я, признаться, еще сам не разобрался.

Первый глоток огнем прокатился по горлу, разогнал кровь.

— Ее зовут Эрика. Мое Творение. Правда, теперь уже, по всей видимости, бывшее.

Лив ограничилась поднятой бровью, хотя и замерла на долю секунды, поднеся свой бокал к губам.

Джонатан глоток все же сделал.

— Я знал, что у тебя когда-то была… компаньонка, но ни разу не слышал о том, чтобы ты создавал себе подобных.

— Это был единственный раз, — Зейн коротко отсалютовал ему бокалом, притворным весельем разгоняя, как кровь, неловкость.

Сообщать подобное было примерно также легко, как рассуждать о том, что разменял уже шестое столетие, а люди, — эти люди, — о столь интимных моментах, как кровная семья, никогда не спрашивали.

Можно было оставить все как есть, но интуиция подсказывала, что представить им… Эрику рано или поздно придется.

— Учитывая её молодость и все тонкости моего состояния, я старался особенно не отсвечивать.

Третий глоток загнал сковавший ребра изнутри ледяной неестественный холод подальше, на глубину, достаточную для того, чтобы его столь остро не чувствовать.

Тишина, повисшая в комнате, не была тяжелой или тревожной и скорее помогала обрести почву под ногами и сформулировать мысль.

Зейн посмотрел на пламя в камине через бокал и, мысленно поблагодарив их за то, что не торопят, продолжил.

— Мы были вместе почти полтора века. «Почти» — в плюс. Потом потерялись. Плохо расстались, и она, судя по всему, на меня весьма зла.

— Достаточно зла, чтобы бросить тебе вызов или утопить в крови половину Нью-Йорка, чтобы посмотреть, как ты станешь выкручиваться? — Лив отставила бокал и потянулась к сигаретам.

Знает или нет?

Зейн скорее поставил бы не то, что о его делах Мердоки осведомлены прекрасно, но пока таковые касались лишь Туманных Земель и их подданных, сохраняли традиционный нейтралитет.

— Думаю, нет. Ей едва исполнилось двести пятьдесят, она слишком молода, чтобы претендовать на Титул Смотрящей. Разве что, в каком-нибудь захолустье, но это не ее стиль, — количество вина в бокале уменьшалось, и пропорционально этому говорить становилось легче. — Проблема не в ее претензиях ко мне. Я дурно обошёлся с ней, так что она имеет на них право. И даже не в том, что она сменила имя, внешность и научилась посылать меня к чёрту…

«Действительно, в чем же тогда состоит проблема, Мастер Зейн? Твоё бесценное Творение по-прежнему здравствует, разве не в этом ты так хотел убедиться?».

Гадкий внутренний голос можно было только задавить, стараясь не напоминать себе о себе же данном обещании проанализировать полученную информацию наедине с собой и позже.

— Мы не виделись сто лет, и всё это время я не переставал искать ее. Сначала сам, потом опосредованно, но за целый век не нащупал ни единой зацепки. Я был уверен, что она не выжила. Фредерика была не из тех, кто благополучно выживает в одиночку.

Вино закончилось, и Зейн поставил бокал на стол с преувеличенной осторожностью, как будто опасался промахнуться или его разбить.

Сложно было осознать, что говорит об этом вслух. Пусть даже не вдаваясь в подробности, не показывая собственных кровавых слез и воя, пришедшего с осознанием того, что ее больше нет.

Об этом не полагалось знать даже… Эрике в случае самого благоприятного исхода и воссоединения, в котором он в процессе своих поисков не сомневался.

Сегодня же ему самому только предстояло привыкнуть к этому имени.

Пауза, прервать которую не решался даже Джонатан, начинала затягиваться, но, в отличие от самого Мердока, его жена о своих эксклюзивных правах в отношении Смотрящего помнила отлично.

— Значит, тебя можно поздравить?

Бессмысленный, по большому счету, вопрос, нужный лишь для того, чтобы привести его в чувства.

Зейн бросил на нее короткий, полный вполне искренней признательности взгляд.

— И да, и нет. Оказывается, она в городе уже несколько недель. Даже успела сцепиться с парнями Айзека. Сегодня она подошла ко мне вплотную, и я ее не почувствовал.

— Как это? — Джон отмер мгновенно, обжег взглядом так, что очевидно стало, для чего он на самом деле носит чертовы очки без диоптрий. — Что это значит?

— Именно то, о чем ты подумал, — посмотреть на него в свете многих событий было сложнее, но первым пунктом в списке того, за что, по-хорошему, стоило бы себя ненавидеть, для Зейна всё ещё значилась собственная трусость. — Она от меня отреклась, оборвала все связи. Не знаю, сделала ли переливание крови, но это уже не столь важно. Главное, мы имеем факт: в городе появился абсолютно зрелый, сильный и, кажется, совершенно нелояльный вампир, способный подобраться ко мне со спины так, чтобы я этого даже не заметил.