Крови было так много, и пахла она настолько отвратительно, что к горлу подкатывала дурнота.

Смывать ее приходилось прямо на полу в ванной, и Эрика старательно смывала, где-то оттирая от кожи засохшую корку, где-то бережно снимая салфеткой свежие подтеки.

В ответ на каждое прикосновение так и не пришедший в себя Зейн рычал отчаянно и злобно, так, словно готов был разорвать, но сделать это отчего-то не торопился.

Временами это рычание переходило в низкий, полный боли скулёж, от которого кровь сначала проступала на разбитых губах, а после начинала идти горлом, с отвратительным бульканьем выплескивалась сильными неравномерными толчками, вскрывая изнутри глубокий порез на шее.

Эрика продолжала смывать ее, с убийственным хладнокровием считая эти порезы, ожоги и раны. Отмечала про себя отсутствие инструментов и профессионализма, силу ударов, переломы, трещины, выбитые суставы и порванные сухожилия.

Крови было столько, что она затапливала помещение, пачкала руки, одежду и волосы, застила глаза и забивалась в глотку.

Вместе с ней в водосток уходил и ядреный коктейль из не менее омерзительных кислых запахов, удушающих своей интенсивностью даже того, кому дышать не нужно было в принципе.

Что все закончилось она поняла, лишь обнаружив до зубного скрежета знакомую крошечную родинку на пояснице справа.

Эта родинка, производившая на нее абсурдный разрушительный эффект, тысячу раз была исследована губами, языком и пальцами, и коснувшись ее сейчас, Эрика наконец отмерла, смогла сомкнуть и разомкнуть кажущиеся сухими и горячими веки.

По-прежнему не подавая ни намека на какую-либо ясность сознания, Зейн продолжал прерывисто постанывать, и эти стоны, перемежаемые уже не предупреждающим, а бессильным рычанием, заставляли зрение становиться острее, а движения резче.

Она не уговаривала себя успокоиться, когда почувствовала, что зубы непроизвольно вытягиваются в клыки, — и без того была спокойна настолько, что успевала просчитывать в уме, как много крови ему сейчас потребуется и как лучше и быстрее всего добыть её без последствий.

К тому моменту, когда им удалось перебраться в спальню, Эрика отмерила и запомнила временной интервал между моментами, когда Зейна начинало тошнить собственной кровью, и успевала пользоваться то полотенцем, то собственной скомканной рубашкой достаточно эффективно, чтобы устроить его с максимально доступным комфортом.

Залитые этой кровью потрескавшиеся губы выглядели неестественно припухшими, и собравшись с силами, Эрика приподняла верхнюю, почти не сомневаясь в том, что увидит.

Собственная кровь свернулась, застыла, вынуждая бездумно и бессмысленно сидеть на месте, теряя счет времени еще дольше, чем это было в порту.

Она не знала, успела ли сама восстановиться, или просто не чувствовала боли, пока смотрела в одну точку между шкафом и стеной и не думала, не планировала, не представляла.

Зейн за ее спиной дернулся слишком неожиданно и резко, и это привело в чувства, заставило снова почувствовать пол под босыми ногами. Услышать доносящийся с улицы шум дождя. Ощутить кожей, что в квартире так жарко, будто прямо здесь кто-то развел костер, попутно врубив на полную мощность отопление.

Опасаясь сломать еще парочку ставших чересчур хрупкими костей, Эрика постаралась не сжимать его плечи слишком сильно, укладывая обратно в постель.

Решение, пришедшее к ней за тягучие минуты безвременья, казалось диким, опасным, противоречащим всякой логике. И вместе с тем, — единственно правильным просто потому, что другого здесь и сейчас у нее не было.

Прокусывать собственное запястье оказалось на удивление небольно. Эрика вовсе ничего не почувствовала, когда клыки вспороли кожу, и темная кровь побежала по ней, едва не проливаясь на простынь.

Не задумываясь больше над тем, что и во имя чего делает, она склонилась над Зейном, помогая тому развернуться полубокок. Так, чтобы было удобнее его напоить.

Секунда, две, три…

Эрика считала, до рези в глазах внимательно отслеживая реакцию, которой не было.

Четыре, пять, шесть, се…

Зейн под ней вздрогнул всем телом, сглотнул так резко и спазматично, как будто захлебывался, и Эрика моргнула, прогоняя наваждение.

Время снова начало сливаться в не имеющую координат безликую субстанцию.

С трудом сглатывая, медленно, но Зейн пил. Превратившиеся из изящных в болезненно-тонкие пальцы слабо сжали ее руку, и в какой-то момент ей даже показалось, что ресницы Смотрящего дрогнули, как если бы он силился открыть глаза.

Во рту слишком пересохло, чтобы позвать его по имени, и Эрика просто смотрела, боясь отвести взгляд.

Судорожное подергивание лицевых мышц в бесплодной попытке выпустить клыки, неловкое болезненное сглатывание…

Прохладное и невесомое, — благодарное, — прикосновение губ к ребру ладони под большим пальцем.

Эрика вздрогнула, уставилась на него так, будто зрение только сейчас обрело должный фокус.

Зейн лежал неподвижно, никоим образом не подтверждая, что он всё ещё здесь, но ее руку так и не выпустил.