Черно-серая, подернутая алыми прожилками темнота была уютной и мягкой, как перина. Она обволакивала, укутывала собой, искушая забыться окончательно, уснуть, принять от нее, как драгоценный дар, покой. Без тревог, сожалений и оседающих горьковато-пряным привкусом на губах мыслей о том, что не сбылось и уже никогда не сбудется.

Вместе с памятью темнота забирала разрывающую изнутри боль и пустоту, которую в реальности было бы уже ничем не восполнить. Словно в награду за непротивление, она предлагала наконец отдохнуть, обещая пощаду ноющим от переломов костям и уничтожаемому агонией разуму.

Нужно было только лежать неподвижно. Позволить ей сделать свое дело, не цепляясь за смутные воспоминания о любезно приглашавшей его к себе во снах могиле. Не тревожась о крови и пламени, незаконченных делах и неназванных чувствах. Не вспоминая о том, что уже не имело ни прямого отношения к нему, ни смысла.

Просто лежать.

Темнота манила нетронутой глубиной и гладью водной поверхности, беззаботно счастливым женским смехом и неповторимой радостью длящегося часами полета, а кровь, — горячая, густая, черная… Дурная кровь.

Она то срывалась по капле, то вытекала свободно, устремляясь на волю, которой он так давно ей не давал.

Смутная потребность двигаться, идти, добраться куда-то, — он не помнил, куда и зачем, — наконец закончились, перестала гнать вперед, и в вязкой нежной темноте это чувство показалось особенно упоительным и важным. Не нужно было больше ни спешить, ни продумывать наперед, ни соблюдать превратившуюся в бремя осторожность.

Цель достигнута, а значит — можно расслабиться. Позволить себе замереть и погрузиться в сон, глубокий, тихий и неподвижный, расцвеченный золотистым, зеленым, черным, пурпурным и алым, уносящий за грань, заглядывать за которую он не решался прежде.

— … Думаешь, это и есть прогресс? — Фредерика опасно свесилась вниз, почти ложась грудь на новенький парапет, опоясывающий «железную даму»*.

Ночной Париж с его огнями, шлейфом тянущейся из глубины веков гнилостной вони и отчего-то вспыхивающими здесь с необычайной силой человеческими страстями копошился внизу.

Светлая прядь выбилась на верту из аккуратной прически, и Фредерика заправила ее за ухо, не отрываясь от столь захватывающего зрелища.

— Многие сочли идею чересчур дерзкой, — Зейн оперся о перила рядом с ней, крепко прижимаясь плечом, и получил в ответ мерцающий зеленый взгляд.

— А что думаешь ты?

Не изобразить мучительное раздумье было бы просто преступно, и он нахмурился, изображая. Тут же услышал рядом старательно подавленный смешок.

— Думаю, это интересно.

— Учитывая определения вроде «Скандально» и «Распутство», я ни секунды не удивлена, — её ответная улыбка была провокационной, задорной и ласковой, и Зейн так же легко и понимающе улыбнулся в ответ.

В глазах его Творения скакали слишком знакомые огоньки, и он потянулся, чтобы самостоятельно заправить за ухо непослушную прядь, задержать в ладони.

Как только кончики пальцев коснулись мочки уха, Фредерика ожидаемо потянула его к себе, требовательно перехватывая за локоть.

Новенький металл скрипнул, когда она навалилась на него спиной, перенося опору, и без малейшего смущения высвободила из петель пару верхних пуговиц на его одежде. Делать это одной рукой было неудобно, но вторая обманчиво расслабленно лежала на спине её Мастера, аккурат между лопаток.

Цену этой расслабленности Зейн знал отлично, и все равно растягивал момент, наслаждаясь теплом вмиг забурлившей крови и уже очевидным нетерпением. Он медленно мазнул губами по скуле, легонько прикусил мочку уха и поцеловал за ним. Продуманно, так, чтобы Фредерика с непроизвольным тихим стоном ткнулась лбом ему в плечо, привычно доверчиво и почти беспомощно. И наконец занялась пуговицами как полагается.

Прижимаясь друг к другу так тесно, как скованные необходимостью дышать люди просто не могли бы, задача была все еще не из простых. Зейн стимулировал к ее решению, не менее требовательно проводя ладонью по ребрам, без предупреждения подтягивая ее колено к своему бедру.

Металл под спиной Фредерики снова едва слышно застонал, и та отвлеклась, запрокинула голову так, что удобно стало поцеловать в шею, вызывая знакомую и ожидаемую дрожь.

— Как считаешь, если мы отсюда упадем?…

— Мы это переживем, — он хмыкнул в ответ, прихватывая губами подбородок и мысленно радуясь тому, что с пуговицами она наконец-то справилась.

— В отличие от изумленной публики.

Ее смех огнем прокатывался по венам вместе с кипящей кровью. Уже с откровенной поспешностью расправляясь с ее одеждой, Зейн мимолетно вспомнил недоумение, смущение и тщательно сдерживаемую радость, прочитанные в ее улыбке, когда она впервые нашла на соседней подушке маленький букет фиалок.

Сверкающая отраженными в ней теплыми и гостеприимными огнями Парижа зелень глаз потемнела, постепенно меняя оттенок, становясь сначала темно-синей, а после — серо-голубой. То слишком светлой, почти водянистой, то сумрачной, как грозовое небо.

Гибкое и сильное тело, способное выдержать практически что угодно, сменилось под руками ощущением странно хрупкого, ошеломляюще живого. Хватка на его плече из безапелляционно уверенной сделалась едва ли не робкой. Такой, что хотелось не продолжать, а успокоить, касаясь губами задрожавших пальцев…

Вспоровшая спасительную темноту боль оказалась чудовищной.

Она вытягивала жилы, заставляла рваться куда-то из последних сил, лишь бы заглушить, притупить её хоть немного.

Собственный хрип ударил набатом, вынудил замереть в тщетной попытке прислушаться к себе, нащупать мутным разумом нечто, за что можно было бы зацепиться.

Беззвучная и бесконечная пустота сменилась обилием звуков и тошнотворных запахов, и он малодушно променял бы всё это на дальнейшее падение без конца и начала, но делать правильный выбор было уже поздно.

Сильные и хорошо знакомые руки подхватил, удерживая его на своей стороне реальности, до боли прижали к остужающей горячую кожу поверхности, пропуская в пылающее сознание чересчур земной аромат чистого постельного белья.

Покидавшая его тело с чопорной погребальной неторопливостью кровь вскипела и вспенилась, устремляясь обратно, и по глазам сквозь опущенные веки ударил ослепительно яркий свет.

* Эйфелева башня