Она так и не смогла ответить себе, зачем?

Мысленно задала этот вопрос, кажется, сотню раз, то в самой вежливой, то в откровенно нецензурной форме.

Продолжала спрашивать себя об этом, пока оттаскивала подальше тяжелые даже для вампира туши. Пока хоронила. Пока обшаривала собственные карманы и сжигала заскорузлые от вязкой зеленой крови лохмотья, в которые превратилась куртка.

И позже, когда без счета времени сидела все на том же контейнере, баюкая ушибленную руку и ожидая, не вылезут ли твари снова.

Гримолки, будто почуявшие, что на суше их ничего хорошего не ждет, больше не высовывали свои морды, и за это Эрика озлилась на них еще сильнее.

Голосовое сообщение для Мердока она наговорил со второй попытки, зато ровно, четко по делу и без мата, но и это тоже к ответу ее не приблизило.

Зачем?

Какого черта она вообще ввязалась во все это дерьмо?

Единственное, в чем Эрика отдавала себе отчет совершенно точно, — в этом не было благородства или стремления кого-то защитить. Она не собиралась выполнять работу Смотрящего в его отсутствие, чтобы наладить отношения. Тем более, не была намерена заботиться о давно сточивших зубы, разнеженных, привыкших полагаться на кого угодно, кроме себя самих, слишком очеловечившихся нелюдях.

И все же это было необходимостью. Такой приятной в момент ее реализации потребностью, которую она еще не успела толком распробовать на вкус, но которой уже смогла странным образом насладиться. Как будто сделала нечто правильное, то, что должна была. То, к чему шла в течение многих лет.

Все это не имело ничего общего с логикой, и Эрика в конце концов решила отказаться от попыток понять.

«Захотела и сделала», — лучшая формулировка изо всех гипотетически возможных, и она позволила себе остановиться на ней, не вдумываясь и не анализируя глубже.

В конце концов, всем нужно сбрасывать напряжение время от времени. Почему бы ради этой цели не подраться с древними тварями, после ударов о панцири которых немилосердно болят руки, а когти стесаны?

Если не считать безнадежно испорченной куртки, на этот раз ни один гримолк ее достать не сумел, и от этого внутри поднималось глупое ребяческое удовлетворение.

Просто еще один пункт, который можно засчитать себе в категорию «Сделано».

К тому времени, как она закончила в порту, ночь стала тяжелой и глубокой, вязкой даже для города, который никогда не спит.

Возвращаясь домой неспешным шагом, Эрика думала о том, что все-таки съездит в челюсть Зейну, когда тот соизволит вернуться, и после этого будь, что будет.

Она не хотела вываливаться в кислотной крови и грязи. Не хотела сражаться с бешеными кровожадными тварями, способными сожрать ее по кускам. Не хотела ответственности за испуганных людей и отвратительно беспомощное Общество, с чего-то вдруг посчитавшего ее своей. Один только Айзек с его требованиями чего стоил…

Осознавая все это, разумнее всего было бы просто уехать, не прощаясь. Избавиться от телефона, мастерски замести следы, полностью исключая возможность быть найденной.

Сворачивая за угол и предвкушая ванну и глубокий восстанавливающий сон, Эрика не менее четко осознавала и то, что этого не сделает. Не из-за Кэт, и не потому что человека или кого-то другого, — вроде спасшейся по счастливой случайности гарпии Сары — эти твари разорвут в мгновение ока. В городе достаточно нелюдей, старых и сильных настолько, чтобы при необходимости с ними справиться. И плевать, как много она сама знает о том, что такое страх…

В Нью-Йорке ее держало нечто, чему она не могла подобрать названия, что-то очень похожее на чувство, возникающее, когда наконец утоляешь острую, непростительно долго терзавшую жажду.

Эрика едва не рассмеялась над собой, опуская взгляд под ноги и зачем-то пиная валяющуюся на тротуаре крышку от газировки, а, подняв голову, замерла.

Фигура, застывшая в неестественной позе на земле и надежно скрытая в тени ступеней, ведущих ко входу в ее подъезд, издали могла бы сойти за каменное изваяние.

Эрика равнодушно отметила, что для нее самой время остановилось, и не стало больше ни звуков, ни запахов, ни мыслей. Только густой, как близящаяся к завершению ночь, затянутый туманом вакуум.

Даже полувека вместе было бы достаточно, чтобы при всем желании не суметь ошибиться…

Она не заметила, как, боясь отвести взгляд, сорвалась с места, преодолевая оставшееся между ними расстояние бегом. Не обратила внимания на глубокую лужу, в которую опустилась коленом, и на боль, которой прострелило поврежденную неловким ударом руку.

Все чувства вернулись разом и почти оглушили, когда Зейн с глухим, мучительно-болезненным рыком, больше похожим на стон, свалился ей на руки, окончательно теряя сознание.